Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 2

В доме пахло так, как часто бывает в жилище стариков. Запах, который не спутаешь ни с каким другим, наводил тоску. Ну что ж… Надо обживаться. В сарайке нашлись старые тряпки, ведро цинковое. Головин набрал в колодце воды. Да, теперь у него был свой собственный колодец! Правда, давно нечищенный – и потому застоявшаяся в нем вода для питья не годилась, но для хозяйственных дел сойдет.

Игорь Иванович энергично приступил к уборке. Смахнул веником паутину по углам. Мусор, разбросанный по комнатам, собрал и выкинул. Портреты оставил: выбросить рука не поднялась. Затем прошелся влажной тряпкой по шкафам, по корешкам запылившихся книг и принялся за пол. Наконец, отдраив затоптанные половицы, Головин подхватил ведро с грязной водой и вышел на улицу.

Во дворе напротив копошился мужик в камуфляжной куртке. Игорь Иванович прищурился: надо бы познакомиться. Или не надо? Он ведь сюда от людей сбежал, а тут опять начнется: разговоры, выпивка, не дай бог. Кто его знает – этого соседа? Может, алкаш какой. Привяжется – не отстанет… Решил сделать вид, что не заметил.

На ужин Головин отварил картошки, благо в погребе ее полно оказалось, открыл тушенку. Кроме тушенки в пузатом портфеле были еще бутерброды, заботливо приготовленные женой, чай, печенье.

Ужинал на веранде, сидя у раскрытого настежь окна и наслаждаясь непривычной для городского слуха деревенской тишиной. Нарушал ее лишь непрерывный стрекот сверчков да редкий перелай соседских собак. Хорошо-то как!

Поужинав и прибрав со стола, Игорь Иванович отправился на боковую. Он долго не мог заснуть на новом месте. Ворочался с боку на бок, перебирая в голове прошедший год.

Что-то надломилось в нем. И вовсе не из-за болезни. Нет. Раньше.

В школу Головин пошел по призванию. Предмет свой, историю, любил страстно. И любовью этой учеников своих умел заразить. Хоть и строг был, но дети к нему тянулись. Игорь Иванович к работе подходил творчески, с выдумкой. Это сейчас всякими гаджетами и электронными досками в школе никого не удивишь, а когда он преподавать начинал, ничего такого и в помине не было. Сам изобретал. Соберет нехитрую электрическую схему. Картонку на нее налепит. А на той картонке в один столбик события исторические напишет, в другой – даты. Вот и тычет ученик одним проводком в Куликовскую битву, а вторым – в подходящую дату. Правильно сообразил – лампочка загорелась. Молодец! Неправильно – не обессудь. Снисхождений Игорь Иванович никому не делал. Даже отличникам. И учебником никогда не ограничивался. Сам много читал и детей приучал читать и думать. «Хотите понимать, что сегодня вокруг вас происходит, – говорил он им, – учите историю. Все повторяется».

А когда страна его в одночасье рухнула и навалилось лихолетье девяностых, работа для него стала служением. Его Куликовым полем. И бился он на поле этом с нечистью всякой, что из всех щелей повылезала. С коллегами хлестался, дорвавшимися до «свободной прессы» и начавшими вдруг с каким-то странным, непонятным ему упоением взахлеб оплевывать свое прошлое. Спорил до хрипоты. Их послушать, так и в войне-то мы победу одержали только потому, что врага трупами завалили. И полководцы наши – сплошь бездари. А без штрафбатов да заградотрядов так и вовсе бы армия по домам разбежалась. Поскольку, с их слов, и народ-то у нас… сволочь, одним словом, а не народ. Да и страна – сплошной ГУЛАГ: одни сидели, другие охраняли.

«Слава тебе господи, отец-фронтовик не видит и не слышит всего этого. Не дожил», – скрипел зубами Головин, листая новые учебники с методичками. Вот и бился он за доброе имя отца и за всех оклеветанных. Живых и мертвых. Сердце рвал. А еще – за учеников-несмышленышей. Кем они вырастут? Как жить им, когда Родину с грязью мешают и ничего, кроме презрения, такая Родина вызвать не может? И так год за годом.

А тут выдохся. Вымотался до невозможности. Надоело ему смотреть в пустые глаза учеников, у которых одна забота – ЕГЭ сдать; на коллег, замордованных бесконечными отчетами и аттестациями, уставших от безденежья и оттого равнодушных ко всему. А ему что, больше всех надо, в конце-то концов?! Один в поле не воин.

«Да и какой смысл?» – спрашивал он себя. Сколько ему осталось-то? Всю жизнь кому-то что-то доказывал, спорил, на баррикады за правду лез… А кому нужна его правда? Может, пора успокоиться? Для себя пожить?

Под такие невеселые мысли он и задремал.

Вдруг за окном пьяно затянули:

Мои друзья – начальники, а мне не повезло:

Который год скитаюсь с автоматом…

«Вот тебе и тишина! Вот тебе и покой! Вот тебе и деревенская идиллия!» – зло выговаривал Головин сам себе. А песня крепчала… Не иначе как в доме напротив гуляют. Ему вспомнился давешний мужик в камуфляжке.

Наконец, не выдержав, Игорь Иванович поднялся и пошлепал босиком по скрипучим половицам на крыльцо. Так и есть! Соседские окна были распахнуты, по деревне лилось раскатистое:

Такое вот суровое мужское ремесло —

Аты-баты, аты-баты…

«Тьфу ты!» – с досадой сплюнул Головин. Но не скандалить же с соседями. Да еще с пьяными. Того и гляди, наваляют еще. Он вернулся в дом и, поплотнее притянув за собой дверь, накинул крючок.

* * *

На другой день проснулся он поздно. После бессонной ночи чувствовал себя неважно. Выйдя во двор, увидел сидящего на лавке у дома напротив вчерашнего мужика.

Тот тоже заметил Головина, поднялся и, сильно прихрамывая, направился к нему.

– Здоро́во, сосед! Ну что, – протянул руку, подходя, – будем знакомы: Михаил.

– Доброе утро. Игорь Иванович.

Отвечая на крепкое рукопожатие соседа, Головин обратил внимание, что кисть левой руки у того неестественно скрючена, как будто пальцы судорогой свело.

– Ты, что ли, у Генки Поскребыша дом купил? – Сосед с ходу, без церемоний перешел на «ты».

Головина это покоробило. Он к такому не привык. Ишь, щегол молодой… Сорока, поди, еще нет. Хотя, может, у них в деревне так принято.

– Да вот купил. А почему Поскребыша?

– Бабы наши так его кличут. С детства приклеилось.

Новый знакомый слегка заикался. Игорю Ивановичу он с первого взгляда не понравился: резкий, дерганый какой-то, как на шарнирах. Еще и перегаром от него разит за версту. И глядит с прищуром: что, мол, за гусь у нас тут объявился?

– Сам-то местный? – поинтересовался Головин.

– Тутошний, – кивнул Михаил. – Дом родительский. Отец строил.

– И как родители? Не возражали, когда вы тут