Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 18

– Батюшка на пароходе, – кричали в народе. – Иоанн плывет!

Слезы навернулись на глаза Матроны. Вон, посередине реки плыл святой человек, бесконечно любимый и близкий, и трепет народа, и любовь его передались Матроне и захлестнули её. Она обернулась на Пелагею. Та стояла в слезах, они текли солнечной капелью на её шаль, расплывались на крупных розах ткани, и глаза полыхали синим пламенем… Как-то странно на темно-сером небе взошло ярко солнце, и день стал сияющим.

– Посмотри, вдруг солнце! – радостно воскликнула Матрона.

– Вдруг ничего не бывает. Никогда, – ответила Пелагея. – Это наш святой рядышком.

– Пойдем на крестный ход!

– Пойдем!

Крестным ходом Пелагея с Матроной шагали в самой его сердцевине. И от хоров, солнца, белых платков праздничный и ясный, неземной шел свет. Это был свет счастья…

Книга 2. Пути и перепутья

Зима на Алтай пришла рано. Ещё с Покрова она понавадилась сыпать крупкою на поля и стога. К полудню стерня капелила на первом же солнце и светилась, умытая. А на Димитровой субботе уже заметелило, да так, что ухватило старого Сидора за поясницу. Он залез на печь отогревать кости, чего не делал никогда в жизни. Втайне уверяя себя, что это стариковское занятие его не постигнет. Но родимая глина прогрела его, и Сидор приохотился лежать на печи и глядеть в оконце напротив. Ушлая Утя, чтобы угодить свекру, на время переселилась в его дом, топила печь, выкатывала хлеб и грела воду. На горячих шкурах в сытных запахах сладко дремалось кузнецу, и всё грезилось о Матроне, о покойнице Параскеве, о безгрешном дитяте, оставленном в чужестрании. Он просыпался в слезах и думал, что зря и рано он начал отходить от ремесла. Надо бы ещё постучать, но тут Утя подавала ему на печь горячий пирожок с горохом и кружку взвару из сухих дуль и яблок. «Ну вот, старик, – думал он, – таперя лежи и попёрдывай». Что он и делал…

Сыновья теперь управлялись сами, иной раз заходили за советом. Заказчиков не убавлялось, телеги двумя рядами стояли у двора кузнецов.

Невестками кузнец был тоже доволен. Особо Устиньей. Уж она угождала ему, как дочь. Екатерина была поплоше. Молчаливая каланча, однако обшивала всю семью, выскабливала голяком все дома усадьбы и флигелек Матроны. Всё вроде ладом, только тоска по Матроне съедала и тревожила душу кузнеца.

Куды девалась? Хоша бы весточка какая пришла.

Иной раз кузнец выходил на крыльцо дома. Бело в деревне чисто, просторно. Словно какой хозяйкой выбелено. Куржак по сугробам, что тебе серебро… Вот ить никогда ране он не замечал ничего в природе. Кроме горна и наковальни, ничего не видел. А Матронушка моя видела…

После Николы-зимнего в каждом доме поселения начинали сбивать мясо на пельмени, которые лепили впрок. На Святки…

Утя приперла из погреба чугунную латку с мясом и долго искала секарку, которой они секли мясо, а по осени капусту с овощами. Екатерина молча пристроилась чистить и резать лук. Тут же подлетела Надейка, и Екатерина оторвала ей шматок теста и дала детскую скалку, выточенную для нее отцом. Старый кузнец вышел на крыльцо, встал, глядя на ряды телег и мужиков за заплотом. К воротам подлетела косопятая алтайка Зинка. В бытность, когда алтайка ещё прилаживалась в невестки Савиновым, Утя, как бы невзначай, подрезала ей литовкою пятку. Так, чуть-чуть уголок срезала, но пригрозила: «Липнуть будешь, переломаю ноги…»

– Васька дома? – спросила алтайка кузнеца.

Но тут вылетела на крыльцо Устинья с пельменем в руках.

– На что тебе Васька? Чего тебе от него надыть?

И тут Устинья заметила, что из кузни выскочил вовсе не Василий, а Иван, и довольно ухмыльнулась.

– Дура ты, – вдруг вздохнул, заметив ее ухмылку, свёкор. – Ты думаешь, ей Иван нужон?! Глянь-ка, невестку уязвила. Ты бы лучше подумала, почему она вокруг нашей усадьбы кружится. Ей усадьба нужна, а не кузнецы. Того гляди пожгет!

Устинья застыла с пельменем в руках. «И впрямь мстить задумала, паскуда, – подумала она. – Ну я-то тебя достану, а ты вот, сука косопятая, тронь меня…»

– Эх, бабы, бабы! Куриные у вас мозги. – Кузнец плюнул и хотел войти в дом, как его окликнули.

– Дома хозяин ли? – У калитки стоял староста Афанасий Васильев.

– Ну, коль он хозяин, стало быть, дома, – ответил кузнец, раздумывая про себя, чего это его черти принесли. Вроде налоги уплачены.

– Весточку тебе принёс!

– Чёй-то?

– От дочери, Матроны Сидоровны!

– Чёй-то?! – Кузнец побелел.

– Вот тебе и чёй-то!

Письмо было от Матроны. Его читали в храме после службы, а потом и на сельском сходе. Все, кому Матрона передавала приветы, а их набиралось почитай всё село, Матрона знала, как писать, те довольно крякали. Как открякали, стали обсуждать, какими испытаниями грозят старцы России.

– Однако войною.

– А войны ить давно не было, мужики!

– Да с турецкой! Война будет. Хлебушек бы поберечь!

О войне толковали во всяком доме с утра до вечера и мараковали, как бы чё приптятать да припасти…

«Таперя Матрона не чернавка, – думал довольный кузнец. – Грамотная девка, на курсах учится».

– Теперь уж вы её Матроной Сидоровной кликайте, – сообщил он на сходе и указал себе на грудь большим пальцем. – Сидоровной! То-то!

«Уважила дочка, – думал на слезах старик, возвращаясь со схода. – Не ваши пигалицы!»

Ничего, что дочка далёко, зато внучка растет. Надейка словно услышала внутренний призыв деда, подлетела к нему, уткнулась носом и обняла его колени.

– Ишь ты, птаха! Соскучилась?

– Да, соскучилась! – Надейка встряхнула маленькой куделью светлых кудряшек и показала мелкозернистый рот…

Надейка уже забывала молитвы, которым учила её тетка Матрона, но стала чаще бегать в дом попа, к Дуняшке. Ей она сообщала последние вести о братке Василии, о том, что он дерётся со старопрежними, а алтайку в дом не пускают: «Ей ноги переломают, – сообщала она. – Но ведь на коне она будет ездить?»

– Будет-будет! – успокаивала её Дуняшка, доплетая белую косичку.

Странное чувство овладевало Дуняшкой, когда она слышала о ковалях, как их кликали в деревне. Отец Никодим, тятенька, их не любил. Спесивые, резкие, самовольные. Домна их тоже не жаловала: «О, летять ястребы-то», – ворчала она, когда алтайка с Васькой проносились мимо поповского двора. Всё это внушало послушной девице страх. Васька, конечно, красив какой-то жгучей, жиганской красотой, синими искристыми глазами, летящими из-под чуба. И она боялась признаться себе, что эта красота странно волновала гладкую тишь её души и