Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай Страница 18

– Что давать? – растерялась Гелена. – А, в смысле вместе с вами идти?

– Не вместе, а следом. Как шпионка. Лучше, чтобы я тебя не заметил. Отвлекусь – и пропала прогулка. Поэтому близко не подходи. И не приставай с разговорами, пока не дойдём до реки. Да и там тоже лучше не надо. Иди развлекайся, а мне не мешай. Я туда прихожу играть с другом в шахматы. Я ему обещал.

– В шахматы с другом Лукасом? – спросила Гелена.

Дед Серёжа только пожал плечами – и так же ясно, что с ним. И пошёл к дому нарочито лёгкой походкой человека, который непобедим.

Корабль

Я тогда жил, чтобы досмотреть все тринадцать сезонов сериала про Пуаро с Дэвидом Суше[13]. Не то чтобы я планировал скончаться сразу после финальной серии. Я вообще ничего не планировал, просто каждое утро, проснувшись, уныло думал: «Ну и зачем», – а потом вспоминал, что только добрался до второго сезона… до третьего, до шестого. Но всё равно до хрена впереди. И становилось полегче. В таких случаях обычно говорят: «сейчас смешно вспоминать», – но мне не смешно. И вряд ли когда-нибудь будет. Нет ничего смешного в том, что у тебя не осталось ни смысла, ни радости, ни надежды на их обретение, но ты находишь опору, чтобы ночь простоять и день продержаться, и какая разница, что именно стало опорой. Пусть даже и сериал.

Весной я уволился из солидной айти-корпорации, бросил шикарное место с отличной зарплатой; тут, наверное, следует исполнить популярную арию про выгорание, но проблема не в том, что я так уж сильно устал. Просто в какой-то момент я внезапно, с тошнотворно пронзительной ясностью осознал, что, выполняя свою работу, делаю человеческий мир ещё хуже; это только кажется, что хуже давно уже некуда, на самом деле всегда есть куда. Не то чтобы у меня были иллюзии, будто моё участие столь значительно, что стоит уйти с работы, и человечеству резко начнёт легчать. Но я надеялся, что полегчает хотя бы мне самому, а там разберёмся. Ну или не разберёмся. В любом случае для начала надо выскочить из чёртова колеса. А я как раз мог себе это позволить. Квартира своя, родители с братом уже много лет в Израиле, ни жены, ни детей, только кот, сбережений, по самым пессимистическим расчётам, нам с котом должно было хватить на пару лет сносной жизни, а там как пойдёт.

Отдых не пошёл мне на пользу. То есть организму действительно стало получше без ранних подъёмов, регулярных рабочих авралов и перекусов чёрт знает чем на бегу. Но организм – это не весь человек. А у всего человека появилось время подумать, не отвлекаясь на суету.

Я не блестящий мыслитель, зато очень честный, по крайней мере с собой. И, в общем, давно заметил, что жизнь становится хуже – не у меня одного, а у всех вокруг. Постепенно, почти незаметно, шаг за шагом, ложь за ложью, запрет за запретом человеческий мир превращают в тюрьму. В таких случаях говорят: «А когда все опомнятся, будет поздно», – но, по-моему, поздно уже сейчас. И никто никогда не опомнится, люди умеют смиряться и привыкать, если отнимать у них не всё сразу, а понемножку и в мелочах иногда уступать. Мне однажды знакомый рассказывал про китайский способ готовить рыбу: её варят так медленно, что рыба не замечает собственной смерти, и ещё разевает рот, когда её начинают есть. Я чуть не грохнулся в обморок, пока его слушал, впервые в жизни мне стало физически плохо от чьих-то слов, которые даже необязательно правда. В смысле про китайский рецепт знакомый, возможно, выдумал, я не стал проверять. Всё равно метафора точная: нас уже сварили и прямо сейчас едят.

До увольнения думать про всю эту хрень мне было некогда, не хватало внимания, да и физических сил. Наверное, это и есть настоящее объяснение нашей общей покорности, с которой мы, вполне неплохие, неглупые люди, бредём куда скажут, делаем что положено, сдаём позицию за позицией, самих себя и детей, у кого они есть. Мы слишком зашуганы и замотаны, чтобы бороться за остатки собственного достоинства, да просто за нормальную жизнь. Несёмся в общем потоке, хотя вполне понимаем, что не в океан, а в канализацию – вот что у нас впереди.

В те дни я часто вспоминал друга юности Римаса, который увлекался мистикой, пробовал всё, о чём хотя бы краем уха услышал, от Кастанеды до йоги, а умер, как последний дурак, совсем молодым. Ну, то есть это я раньше, горюя по Римасу, в сердцах говорил: «как дурак», – а теперь почти поневоле думал: молодец он, правильно угадал. Умер молодым и весёлым, заранее спрыгнул с поезда, идущего в тошнотворное никуда.

На самом деле это не так уж важно и не особенно интересно; таких как я, разочарованных, всё понимающих, но бессильных – примерно каждый второй. Просто объясняю, почему у меня, вполне здорового взрослого человека, вдруг появился досуг и стабильно унылое настроение, а единственной радостью оказались фильмы про Пуаро. Хотя всё-таки не единственной. Кот тоже считается, свинство о нём забывать. Да и какие бы мрачные мысли ни лезли мне в голову ежедневно, прямо с утра, жизнь всё равно мне нравилась. Понятно, что смысла в ней нет, но сам процесс довольно приятный: просыпаться за час до полудня, гладить кота, пить кофе, грызть горячий поджаристый тост, стоять под душем, курить на кухне, гулять часами по городу. Я тогда очень много гулял. Сначала скорей от растерянности – надо было куда-то себя девать. Куча свободного времени и никаких грандиозных идей или хотя бы просто желаний. Раньше вроде бы были; я сам не заметил, куда они подевались, когда, почему прошли. Я больше не мечтал всерьёз заняться наукой, научиться танцевать линди-хоп и играть на гитаре, влюбиться, как в юности, совершить кругосветное путешествие, написать великую книгу – или чего там ещё нормальные люди обычно хотят.

К тому же я обнаружил, что одинок. Неприятное было открытие. Пока мы с коллегами почти ежедневно вместе обедали и ходили по пятницам в бар, я своего одиночества как-то не замечал. А оказалось, мои друзья давным-давно разъехались по всему свету, и женщин