Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 17

Вспомнил Игорь Иванович эту историю, и так горько на душе стало! Горько, что не случилось ему быть рядом с Мишкой в последний его час. Обнял бы, прижал к себе – глядишь, и не отпустил бы. Удержал.

На одной из станций в вагон с шумом и хохотом ввалилась молодежь. Улюлюкая, перекрикиваясь и не обращая внимания на невольно напрягшихся пассажиров, компания с ходу облепила несколько лавок. У одного из ребят, в яркой нелепой шапке с помпоном, через плечо висела гитара. Девчонки, умостившиеся на коленях своих ухажеров, наперебой принялись просить его сыграть. Гитарист что-то им отвечал. Те закатывались от хохота, ничуть не смущаясь бабулек, которые с осуждением глядели на их немыслимого цвета шевелюры, пирсинги в носу и коротюсенькие, едва прикрывающие срам, юбчонки.

– От бесстыжие… – проворчала сидящая напротив Головина старушка. – Что из них только выйдет? О-е-ей…

Игорь Иванович отвернулся к окну.

Гитарист тем временем заперебирал струны. Гомон умолк. И, сдернув с головы дурацкую шапку, парень запел:

Россия нас не жалует ни славой, ни рублем,

Но мы ее последние солда-а-а-ты…

Остальные дружно подхватили:

И значит, надо выстоять, покуда не умрем.

Аты-баты, аты-баты…

Головин замер и, оторвавшись от окна, поднял на них повлажневшие глаза. Ах, ребятки, ребятки… Родные вы мои! А ведь он в последнее время, к стыду своему, во всем и вся разуверился. Покоя искал, мира… И теперь, глядя на поющих ребят, чувствовал себя дезертиром, бежавшим с поля боя. Надо же! В деревне думал отсидеться.

«Мы ж для них трава на обочине», – вспомнились ему Люськины слова. Ничего, ничего, Людмила… Не все потеряно. Рано играть отходную. Вот пока дети наши песни такие поют – есть для чего жить. И есть за что воевать. Есть!

А Растеряево… В Растеряево он больше не вернется – сил не достанет. Но часть его надорванного, измученного сердца навсегда останется на старом деревенском погосте с сиротливым холмиком и латунной табличкой на кресте: «Здесь лежит Герой России Михаил Жданов».

Своя колея

Юрка сидел на старой покрышке от КамАЗа у распахнутых настежь ворот СТО и неторопливо потягивал чай из помятой жестяной кружки.

Станция, на которой он впахивал целыми днями вот уже без малого год, лепилась на самом краю города в полузаброшенной промышленной зоне. По одну сторону от нее день и ночь гудела федеральная трасса, по другую – расположилась площадка Вторчермета, с вечно отирающимися у ворот бомжами. Бомжи с утра и до вечера тащили туда разные, невесть откуда добытые железяки, зарабатывая таким образом на пропитание и на прочие нужды нелегкой бродяжьей жизни. Прямо по курсу тянулась жиденькая лесополоса, за деревьями возвышались дымящие трубы химзавода – единственного сохранившегося производства в их некогда благополучном городке. Время от времени было слышно, как по подъездным путям, то и дело сигналя, громыхал маневровый локомотив.

На работу Юрка всегда приходил первым. Нравилось ему, пока народ еще не подтянулся, посидеть в тишине, помечтать, разглядывая дымное, расчерченное проводами небо. И не важно о чем. Сегодня, например, глядя на проносящиеся по трассе один за другим большегрузы, он вдруг подумал, что хорошо, пожалуй, было бы податься в дальнобойщики. Едешь вот так, едешь… И ни о чем не думаешь. Ни о чем не переживаешь. Мимо незнакомых городов и поселков, лесов и перелесков, рек и речушек… А вдоль дороги по обе стороны – поля, поля, поля… Ехать! Днем и ночью. Зимой – по заснеженной, переметенной дороге, а летом – по серому, пахнущему только что пролившимся дождем асфальту. Хорошо! Или вдыхать через приоткрытое окно машины колкий, морозный мартовский воздух. Курить… Вести неторопливый разговор о жизни с напарником или просто со случайным попутчиком. Юрка обязательно бы подбирал автостопщиков. Вот у кого жизнь! Сегодня – здесь, завтра – там. Сам-то он в свои двадцать с небольшим нигде особо побывать не успел. Родился и вырос недалеко от столицы, в маленьком, заштатном городишке, каких много; в стороне от шумного, энергичного мегаполиса с его яркой, насыщенной, до краев наполненной событиями жизнью. Но Юрку это обстоятельство никогда не тяготило. Он любил эти вязкие сонные улицы и проулки, облупившиеся милые его сердцу пятиэтажки и покосившийся деревянный штакетник частного сектора, где день и ночь по вкривь и вкось уложенным рельсам стукотят облезлые трамваи. Все ему здесь было знакомо: каждый угол и каждый закоулочек. А люди? Ему казалось, он знает всех в своем городишке, и его тоже все знают.

Родители Юркины в свое время, как и большинство горожан, трудились на химзаводе. Жили они неподалеку. Юрка еще мелким пацаном, встречая отца и мать с работы, всякий раз с замирающим отчего-то сердцем наблюдал за бесконечным потоком людей, идущих со смены домой. Многолюдный этот поток выплескивался из заводских ворот разом – шумный, оживленный! – и вскоре заполнял собою всю улицу. Многих из проходящих мимо Юрка знал в лицо, его тоже узнавали – улыбались. Знакомые, родные лица. Юрка любил их. И они… они тоже – он был уверен в этом! – любили его. И сидящие целыми днями на лавочке во дворе старушки-соседки, и приблудный пес Тошка, для которого Юрка со своими закадычными друзьями Славкой и Шишей соорудил конуру из выброшенной кем-то на помойку старой тумбочки, и водитель хлебовозки, разгружавший по утрам хлеб у магазина и угощавший при случае Юрку булочкой с посыпушкой, – все они любили его. И весь мир, казалось Юрке, был переполнен этой любовью. А будущая жизнь представлялась ему одним бесконечным, радостным, солнечным летним днем!

Но, вернувшись из армии, Юрка не узнал свой город. Точнее – людей. Изменились люди. Они больше не улыбались. Хмурые, усталые, чужие лица. А может, это он изменился? Кто знает…

Юрка Воробьев дембельнулся по осени. С институтом пролет вышел, вот и загремел после школы в армию. А все потому, что учился он, прямо сказать, неважнецки. И не оттого, что бестолочь, – нет. Просто… очень уж натура увлекающаяся. То в студию театральную запишется, то в спорт ударится, то рок-группу соберет. В общем, пока друзья-товарищи корпели над учебниками, готовясь к