Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 15

Как-то под вечер, оставшись одна, чернавка, сверяя деньги с записками, обнаружила крупную пропажу. Сердце у Матроны захолодело. Она вспомнила как крутился возле их комнаты Акинфий, но всё же решилась вначале попытать его. Она пошла к Акинфию, полная решимости, и в коридорчике столкнулась с Рахилью Львовной, которая выходила из мужской комнаты. Увидав Матрону, Рахиль Львовна отерла ладонью уголки рта и, вдруг громко открыто расхохотавшись, прошла мимо чернавки, дробно стуча каблуками…

Матрона проплакала всю ночь. Бо́льшая сторона записок была уже в монастырях, но ещё в узелке оставалось много, а деньги на молебны похищены… Помолившись, Матрона решила поехать в Оптину пустынь. Туда как раз направлялись утром алтайские паломники.

По дороге, которой они шли, сидели нищие, среди них было много молодых, и Матрона подумала, почему бы ей не податься в нищие. Глядишь, на часть записок насобирает. Да и чем она лучше вон той девицы в темном платке?! Да и кто её здесь узнает?!

В храме Оптиной Матрона поплакала у защитницы сирот Казанской Божьей Матери, подала на все остатки денег записки да села посеред нищих. За дорогу-то она и поизносилась, и пропылилась, так что от сидящей братии мало чем отличалась. Села Матрона укромненько, стыдясь протянуть ладонь, на нее зашишикали, вытесняя из своего ряда, сами нищие. Со временем Матрона поняла, что в этой братии четко распределены свои места и чужаков она не любит. Первый день прошел впустую. Пошла, на слёзы поставила свечку Божьей Матери.

С утра за попытку продвинуться в первые ряды получила подзатыльник и кулак в бок, но перетерпела. Зато добрала поболе. На несколько записок хватило. На третий день почуяла, что во вкус входит. Решила не поднывать.

Сбоку от неё у самого крыльца к погосту сидела благообразная старушка. Она и показала Матроне старцев пустыни, назвала их по именам. Старцы были простенькие, с палочками. Народные-народные. И народ к ним лип. Особенно к Нектарию…

– Кинься к ему, – тыкала её в шею соседка. – Опиши всё как есть… Он милостивый.

Матрона думала, что ни в жись она так не сможет.

Оптина пришлась ей по сердцу. Везде цветы, деревья пострижены. Чисто кругом и благообразно. И больше всего поражало, что народ в монастырь валил волнами, а монахи жили сурово, строго. И с народом всегда и как бы вне его.

Записок в узелке оставалось немного. Но наступали холода. Ветра гнали по небу темные низкие тучи. Ноги отсырели. Матрона спала со своей старушкой-соседкой Нюрою под навесом со стороны алтаря, а по утрам уже индевело.

«Помру, – думала она, – сгину за косоглазого кандальника. А он поди жирует с этой… И смеются над нею…»

Как жатва началася, так крестьян простонародных стало совсем мало. И подаяния хватало разве что на свечу. Матрона все думала о доме. Поди гречиху ссыпали. Домолачивают пшеничку. Скоро озимые пахать начнут… Брагу ставят. В домах вот-вот затопят, и тепло станет, уютно… Помнит ли её тятенька? Поди сердится… Дуняха лишь слёзы льёт. В её памяти Чуманка вставала такой милой, бесконечно родной, и тянуло домой магнитом.

В начале октября Матрона подала в алтарь последние имена во здравие и облегченно вздохнула. Но денег на дорогу не было. Не было и тёплой одежды. Её серенькая паломническая одежонка пообтерлась под навесом, поизносилась, лохмотьями висела на ней, отощавшей, как худая овца. И пахло от нее нехорошо. Как такой возвращаться?! Да и не на что!

Как-то в холодный день дрожала Матрона в сторонке и видела, как толпа ведёт в храм старца Нектария. Матрона посторонилась от него, чтобы старец не слышал её запаха, но монах остановился прямо перед нею.

– Я тебя давно поджидаю, девица! Ты почему не идешь ко мне?!

Матрона огляделась, не поверив, что старец обращается к ней. Но соседка-старушка ткнула её своим остреньким кулачком в шею, а потом с силой толкнула в спину: «Оглохла, что ль?!» И в этот момент словно какая-то сила подняла чернавку. Матрона кинулась к старцу, упала ему в ноги, обняв обеими руками рясу внизу и ткнувшись носом в его ичиги, зарыдала.

– Ну, ну, вставай, дева! Айда ко мне.

– Грязная я, батюшка! Срамно мне, чай.

– Тко… Чиста ты, девка! Ведите-ка мне её в келейку. Да чаю погорячей да послаще дайте нам!

В теплой, уютной келейке Матрону отогрели, напоив чаем с медом, и девица всё рассказала: и как сельский сход отправил их с Акифкой-кандальником и как они её обобрали с Рахилью Львовной, и как она всё до последнего имени подала «за престол».

Отец Нектарий внимательно смотрел на нее. Иной раз он поворачивал своё доброе лицо на иконы и крестился, и на какой-то момент по его умному, совсем нестарческому взгляду Матроне казалось, что он не замечает её обношести и вида, а зреет её насквозь.

– Ну, раз так сомущает тебя твой вид, поди в баньку, потом потрапезничай и вернися к повечерию.

Уже перед закатом, отмытая и переодетая, с благодарными слезами Матрона слушала старца.

– Путь твой крестный, – вздохнул он. – У всего русского народа путь впереди с тяжким крестом, и ты его не минуешь.

– Батюшка, я об соседке своей, старушке… Она и имени мне своего не сказала… Благослови…

– Э-э, – прервал её старец. – У неё свой крест. Ты за нее не переживай. Её имени и я не знаю. Так уж ей Господь повелел, что она несла безымянный крест. Её и без имени вся округа знает. Она вот проводит тебя и пошла по селам. Там поживёт, там помолится, там переночует!.. Её везде примут. Иной раз и ждут не дождутся! Она мне все уши про тебя прожужжала! Прими, мол, девку. Не то ждут меня ужо! Вот тебе, матушка, копеечка на дорогу. Да езжай домой. Старый Сидор уж ослеп от горя.

– Ну что вы, батюшка, я пёхом доберуся. Да и какая я матушка? Чернавка я!

– Не перечь старцу! – резко оборвал Матрону келейник.

– Стало быть я, как матушка-старушка моя. Побирушка, – вздохнула горько Матрона.

– На таких побирушках белый свет держится, – ответил старец. – Ходить по земле будешь. Это точно. Только дело у тебя будет другое, матушка!

– А какое, батюшка?!

– Да больше всё по медицинской части!

Матрона раскрыла рот было в усмешке, но глянула на строгого келейника и закрыла его и вновь кинулась старцу в ноги, целовать его ичиги.

– Что ж ты мне ноги мочишь? – пошутил старец. – Им сырость не полезна. Больные у меня ноги-то…

Когда Матрона вышла