Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 13

Они были вровень, глаза в глаза. Ее это совсем не смущало, а вот его, кажется, да. Но и это он тщательно скрывал. Господи, сколько же он скрывал! Человек – тайная комната. Или подвал, подземелье, склеп, пещера…

Однажды она надела туфли на небольшом каблуке. И стала выше его.

Как же он разозлился! В тот день поругались они почти сразу же. Конечно же, ссору спровоцировал он. А до нее дошло только к ночи! Как до жирафа, как и положено…

Туфли она продала – тогда уже научилась выходить из положения. И больше никаких каблуков. Только обувь на плоской подошве.

С мужем было комфортно: его метр восемьдесят семь позволял каблук любого размера. Здорово, правда?

Они прекрасно смотрелись, Алена и Матей, – высокие, спортивные, моложавые, стройные.

Все говорили: какая красивая пара! Чудесная пара! Как смотрятся! Какие красивые, успешные, – словом, кому, как не им!

Все правильно, они прекрасно смотрелись. И были чудесной красивой парой. И были успешными, тоже чистая правда.

Прекрасные должности, отличная карьера. Ну, соответственно должностям и зарплата. Они хорошо зарабатывали. Два раза в год поездки по миру, красивая квартира, загородный дом, дача, небольшой коттедж. В Смоленицах, на бабулином участке.

Бабулин домик не снесли, сохранили, а себе построили новый. Пожилые родители в Смоленицу уже не приезжали – тяжеловато, а сестра жила в Праге, но за стареньким домом Алена ухаживала, следила. Там прошло все ее детство. Там жила бабушка…

Были и две новые немецкие машины. Алена водила не так давно и вообще-то водить не любила: побаивалась. Если б была возможность, с удовольствием пренебрегла бы этим занятием.

Но надо было привезти родителям продукты, свозить их к врачам, да мало ли что! В современном мире женщина за рулем – дело привычное, рядовое, обыкновенное, не то что в Алениной молодости.

И дочка росла спокойным послушным ребенком, почти беспроблемным, почти…

Но… Вглядываясь в дочь, Алена боялась увидеть, поймать, уловить его черты… Это и было ее самым страшным кошмаром. Не дай бог!

«Господи, обереги! Помоги, Матерь Божья! Разве я не заплатила? Разве не рассчиталась?»

Кстати, внешне дочка была копией Алениной матери. Бывает, что внук или внучка похожи на бабушек или дедушек. Так вот, Элишка была точной копией бабушки: зеленоглазая, русоволосая, с легкими конопушками на вздернутом носике.

Пожалуй, излишне худая, но, как говорится, жирок нарастет. И росту не очень высокого, среднего – всего метр семьдесят. И слава богу, что не такая верста, как Алена. Как бы ужасно смотрелась девушка (а потом и женщина) с ростом под метр восемьдесят и крошечным – тридцать пятым – размером ноги!

Тридцать пятый, ага. В ту, другую, родную по крови бабушку. Но незнакомую, да и слава богу, что незнакомую: мелкую, сгорбленную, не смотрящую на собеседника. Алена помнила ее ботинки, ботиночки, тридцать третьего размера. Поди, достань такую обувь…

Как звали эту маленькую, молчаливую, странную женщину? Надежда Васильевна? Или Наталья Васильевна? Точно Алена не помнила.

7

Было бы интересно посмотреть на новую Москву. Да что там: не просто интересно, Алена думала о ней очень часто.

Хотелось войти в здание родного института, который, кстати, теперь назывался по-другому… Многое переименовали. Новая жизнь, новые названия.

Хотелось прогуляться по любимому Ленинскому проспекту, заглянуть в общежитие. Наверняка там теперь все совсем иначе – эта отрасль стала необыкновенно популярной, не то что в их времена. Нефть! Добыча, переработка, черное золото. Газ – тоже золото, еще какое золото…

А как хотелось в московские театры! Любимые «Современник», «Ленком»… А зал Чайковского и консерватория? А Пушкинский, где Алена исходила все залы и ее узнавали старушки-дежурные! Любимые залы – там, где импрессионисты: Моне и Мане, Ренуар и Пикассо, Сислей и Гоген…

Любимого общепита в те времена особо и не было. Так, несколько кафе-мороженых на улице Горького (и ее теперь нет: есть Тверская) да пара недорогих шашлычных, где студенты могли скромно и с удовольствием до отвала наесться. Кофеен не было, но кофе подавали везде, в любом заведении…

Зато теперь и пекарен, и кондитерских хватает. Полно всего, на любой вкус и кошелек: заведения французские, японские, итальянские… Ну и русские, разумеется. И все новое, роскошное, модное – словом, как в лучших домах. Та новая Москва, которую Алена видела с экрана компьютера или телевизора, была ей незнакома.

Это был другой город. Чужой и богатый, сверкающий витринами мировых брендов, поражающий огромными ценами, люксовыми машинами, и как следствие, другой, богатой и модной публикой.

Но разве дело в кафе и ресторанах? В сверкающих, почти беззвучных машинах с девицами-инопланетянками и их важными, напыщенными, прекрасно одетыми спутниками? Не в них дело – они и их жизнь Алену не интересовали.

Дело было в памяти. Во влюбленности в город, воспоминании о лучшем времени жизни: самом лучшем, самом кошмарном. Все это – память и молодость, вера и доверие, ложь и предательство, и ее побег, и многолетняя, почти привычная, боль (с болью тоже сживаются), – вот все это составляло ее жизнь. Ту – и нынешнюю, сегодняшнюю. И ничего – ничего! – сколько бы Алена ни старалась (опустим многолетние занятия с опытным психологом и прочитанные книги), вычеркнуть было нельзя, невозможно.

Потом она поняла почему. Потому что без прошлого не было бы сегодняшнего. И вообще не было бы той, нынешней жизни, в которой Алена очень счастлива.

И все-таки странно…

«Какое-то непрошедшее время, – думала Алена. – Прошло почти двадцать лет… Двадцать! Скоро четверть века! И все живо, свежо, так сказать, явственно… Как ни затирай, ни замазывай, ни сжигай…»

Образно, разумеется: такая кучка бумажек в медном тазу – и она, Алена, ее поджигает. Сладострастно. Уверенно. В том, что именно это поможет.

Черта с два! И этот продвинутый психолог, придумавший этот костер, оказался не прав. Ничего не прошло.

– Тогда носите с собой, – вздохнул психолог. – В конце концов, вы привыкли и давно с этим срослись. Просто живите.

Да она и жила! Просто – и непросто, как все.

Жила, радовалась, грустила. Стояла у плиты, заплетала дочке косы, водила машину, путешествовала, спала с мужем, в конце концов, любила его! Была счастлива и свободна. Но до поры, до той минуты, когда… накатывало – и не хотелось жить.

– Послушайте! – не выдержала однажды Алена. – Как же так? Полно людей пережили любовные драмы, отплакали, отстрадали и продолжают жить! Жить счастливо и свободно! А я…

Она замолчала.

«Не поймет, – подумала Алена. – Слишком молода докторица, чтобы понять».

Но та, молодая,