Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 12

Муж покачал головой:

– Какие глупости, если ты о…

Он испуганно замолчал, увидев, как побледнела Алена.

– И это решать только мне, – ответила она и вышла из комнаты.

«Сколько лет прошло, а еще болит, – горько вздыхая, подумал муж. – Наверное, нам, мужикам, не понять. И все-таки надо пробовать, уговаривать. Такая возможность, жаль, если сорвется… Но и один не поеду. Очень хочется, но нет: не поеду. Аленка этого не одобрит, что бы она ни говорила. Уж кто-кто, а я ее знаю».

Алена ненавидела этот город. Она его ненавидела – зачем ей туда возвращаться?

«Не ври! – приказала она себе. – Ты себя ненавидишь. И его. А город тут вообще ни при чем. Говорят, он стал еще красивее, еще ярче, еще прекраснее. Хотя, куда же еще?»

Ну да, может быть, может быть… Все можно украсить и преобразить – даже то, что, казалось бы, в приукрашивании не нуждается. Алена украдкой смотрела в интернете фоторепортажи и видео. Читала, что москвичи, коренные, – те самые, которых осталось немного, – недовольно ворчат. Их можно понять. Они любили другой город. Город в цветущих липах и ясенях, город, украшенный старыми мощными тополями. Алена помнила, как летал, кружил тополиный пух. Попадал в нос и в глаза, люди чихали и снова ворчали: надоел. И вот тополя срубили, а люди снова ворчат… Так устроен человек – всегда найдет повод для расстройства и недовольств.

Тополиный пух залетал и в их с Маринкой комнату. Стелился по полу, прятался в углах. И желтая липовая пыльца оседала на мебели… На их чахлой старенькой мебели общежитской комнаты…

Маринка ругалась, стирала желтые от пыльцы тряпки, два раза в день мыла полы и вытирала поверхности. Маринка была уникальной чистюлей. Алена совсем не такая. Марина сердито покрикивала на ленивую соседку, обзывала ее неряхой и тут же бралась за тряпки: мол, я – пыль, ты – пол, усекла, иностранка?

Сегодняшняя Москва была неузнаваема. Она сияла, сверкала, переливалась огнями, словно бесконечное Рождество, вечный праздник.

Но это в центре, а на окраинах все было по-прежнему, как и раньше. Те же пяти- и девятиэтажки, детские площадки – правда, теперь яркие, разноцветные, преображенные.

Появилось и множество новых высотных домов: современных, красивых (не то что раньше – сплошные типовые застройки). Застройщики демонстрировали огромные светлые кухни, окна во всю стену, роскошные санузлы с джакузи и мини-бассейнами. Интересно, откуда у людей деньги? Ах, да! Москва – город миллионеров! В ней столько богатых и успешных людей, стоит только посмотреть на машины, пролетавшие по московским улицам. А Алена помнила крохотную кухоньку в его квартире…

«И как они тут помещаются? – думала она тогда. – Как ужинают за этим крохотным полустоликом на двух табуретках?»

А прихожая? Узкая, с низко нависающим потолком, мутным немытым зеркалом и вешалкой, кособокой от тяжести курток, плащей и пальто. С небрежно разбросанной обувью: разлапистой, разношенной, потертой – мужской, его и брата, и – скромной, маленькой, женской, тоже потертой и разношенной.

– Мамкина. У нее нога – тридцать третий. Попробуй достань! – смущенно бросил он и буркнул: – Вот, размещаемся… Мы – советские люди, не иностранцы. К хорошему не привыкли, уж извини. Сначала жили в бараке, потом комнату в общаге получили… И, представь, были счастливы: тепло, не надо печку топить, да еще и вода из крана!

Вздохнув, он махнул рукой.

– В общем, когда дали эту хату, – он мотнул подбородком, – счастью не было предела. Вряд ли ты это поймешь… И плевать на маленькую кухню, на смежные комнаты. И на сортир плевать, что туда только боком. Советский человек должен довольствоваться малым, слышала? Вот мы и довольствуемся…

И вдруг, глянув на Алену, с раздражением бросил:

– Ладно, закончили. И верни на лицо нормальное выражение!

– Какое? – испуганно спросила она.

– Нормальное, – ответил он еще более раздраженно. – А не это, испуганно-обалдевшее… Так все живут, понимаешь? И даже в сто раз хуже! Ты вот была в коммуналке? Нет? Хочешь экскурсию?

Алена замотала головой.

– Ну, тогда… – он выдавил из себя кривую улыбку. – Тогда пошли в мою комнату. Если, конечно, не страшно.

Ей было страшно. Очень страшно. Она понимала, что сегодня, сейчас, это произойдет.

Странно было другое: почему она так сильно этого хочет?

* * *

Алена сидела на краю большой семейной кровати в их с мужем спальне. Недавно, два года назад, они сделали ремонт и купили новую мебель. Красивую, цвета вишневого дерева. Широченная кровать – такая огромная, что можно потеряться, как шутил муж. Большой шкаф для одежды – мощный, просторный, под самый потолок. Комод для белья, на котором стояли фарфоровые фигурки барышень с зонтиками: у блондинки – ярко-голубой, у брюнетки – малиновый. Шкатулка с Алениными украшениями – в основном подаренными к различным памятным датам заботливым и внимательным мужем.

Внутри несколько колечек с небольшими камешками: Алена, несмотря на высокий рост и красивые крупные руки, кольца любила мелкие, неброские, скромные.

Еще браслет белого золота, преподнесенный в роскошно-синем бархатном футляре, – нежный, изящный, легкого кружевного плетения. Правда, красивый браслет Алене не полюбился: надевала лишь изредка, дабы не обидеть старательного мужа. Странно, но легкий, почти невесомый браслет ей мешал, хотя даже крупные часы, похожие на мужские, она вовсе не замечала.

Ну, и несколько пар сережек – тоже довольно скромных, некрупных.

В общем, все милое сердцу, памятное, но точно не дорогое. Алена и одевалась неброско: серое, бежевое, черное, темно-зеленое. Ни розового, ни голубого, ни сиреневого, ни уж тем более красного, в ее гардеробе не было. Юбки-карандаши и узкие, по фигуре, брюки. Простые водолазки, блузки безо всяких рюшей и жабо (максимум – планка с пуговицами). И скромная с виду, но совсем не дешевая обувь. На этом Алена не экономила, обувь – удобство и комфорт.

С годами она почти не поправилась, набрала лишь мягкой, приятной глазу, женской округлости, прибавила размер в бедрах и размер в груди, прекрасно сохранив талию и длинные стройные ноги. Это в молодости она стеснялась высокого роста: не много в то время было высоких девиц, они выделялись. А сейчас рост сто семьдесят пять считался не высоким, а первым, начальным среди нормального.

И откуда взялось это высокое, длинноногое, словно специально выведенное поколение? Эх, родиться бы попозже, тогда б никаких комплексов и никакой зависти…

Тогда повезло с Мариной – тоже коломенской верстой. Вместе они смотрелись прекрасно.

– Девчонки, вы баскетболистки? – Сколько раз задавали им этот вопрос!

– Хоккеистки! – бросала находчивая Марина, оставляя в недоумении чересчур любопытных.

Он был невысоким.