Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков Страница 111

Иду дальше. Стоят три двухэтажных деревянных дома, раньше там жил друг Женя, помню, здесь же гуляли его свадьбу с Ириной, потом народились у них мальчик и девочка. Хорошо погуляли. Весело. Эх! Были молодыми, здоровыми, работали на отопительном заводе, была по-настоящему счастливая молодость, разумеется, была и смерть близких, это жизнь. Памятники сам лично делал, работал сварщиком, и непременно с красною звездою, редко тогда хоронили с крестом, но такое было время.

Эх! Вечная наша нынешняя мечта, чтобы вновь работали заводы, чтобы не было наркомании, повального пьянства… До гражданского общества нам ещё далеко, кто знает, что будет дальше? Но наша многонациональная Россия, слава богу, жива и будет жить, свято в это верю… Лекарства, хлеб, усольскую колбасу купил, вот и вечер, наш тихий поселковый вечер любимого Гидростроителя. Завтра наступит новый день, надо будет идти на репетицию народного хора «Русское поле».

15 ноября, этого, двадцать второго года, весь день и вечер провёл с народным артистом Александром Яковлевичем Михайловым. Глаза видят плохо, потому прошу дорогого читателя подождать, даст Бог, скоро о нём напишу. Знаю, что этого Человека любит вся наша страна, и он был у нас в Братске 15 ноября с концертом. Помню, уже немало лет назад написал я песню о нашем посёлке, и мой любимый хор «Русское поле» эту песню исполнял. Тогда было ещё много ветеранов Великой Отечественной войны, и я дружил с ними, с восхищением писал о них, вот уж воистину старые, но крепкие духом люди.

Теперь их почти не осталось, много кого нет в живых и из участников нашего правобережного хора, но память снова и снова возвращает мне эти строки, хотя там многое было не в рифму и не по правилам стихосложения, но всё равно мы пели, и, главное, песня была тепло принята земляками:

Первый куплет:

Дорогой мой посёлок, стоишь ты в низине далёкой.

А река Ангара всё бежит, набирая разбег.

И душа наполняется мыслью глубокой.

Как наполнен он всё ж человеческий век.

Припев:

Город Братск! Город Братск! Как горжусь я тобою.

Ты в тайге вырастал и в жару, и в метель.

Теплотою людей и снегов тишиною.

Несмолкай ты в душе, моей жизни свирель.

Второй куплет:

Посмотрите, уж мало в живых ветеранов.

Они в войнах сражались, чтоб всем нам жилось.

Не забудьте, родные, вы наших иванов.

Ведь не всем до Победы дожить удалось.

Третий куплет:

Утром рано встают дорогие братчане.

На работу спешат, ну а дети и в школу, в детсад.

Веселей Сибиряк! Веселее Славяне!

И я этому, братцы, действительно рад.

Уже стемнело, быстро заканчивается ноябрьский день в родной моей Сибири. Пришёл домой, поел супа, телевизор включил и почти сразу выключил, очень больно видеть то, что происходит в мире. После вечерней молитвы долго не могу заснуть, теперь такое со мною часто, но надо постараться вести себя тихо, жене завтра на работу…

Барачное детство

Что надобно для рассказа? Да, поди, много али мало. Кто-то всю жизнь проживёт и после книгу напишет, а кто-то пишет с молодых лет.

Писать я начал, когда мне было за тридцать. Думаю, повлияло на это происходящее вокруг, развал и разграбление родного до боли завода отопительного оборудования. Саднило душу, ох, как саднило! Жили на одной картошке и капусте. Сложно видеть, как растут твои дети и как рос ты, где было советское, хоть и барачное, но воистину счастливое детство. Ныне мне пятьдесят пять. Поутру выглянул в окно. И увидел, как техника сгребает в кучу снег со двора.

Куча получилась большущая и состояла из огромных снежных комьев. Снежные пласты эти чем-то напоминали брикеты с рыбой, только вот рыбы там не было, а был слипшийся, спрессовавшийся снег.

Почему же мне вспомнились именно брикеты с рыбой? Когда наш завод разваливался, мы обменяли котельные установки на рыбу. Прилетел на наш Братский аэродром огромный самолёт «Руслан». Загоняем внутрь две грузовые машины КамАЗ, и они там, как два спичечных коробка в трёхлитровой банке, – вот такая махина! Таскаем мы рыбу в брикетах, тяжеленная, брать неудобно, к тому же холодная рыба – мороженая.

Сначала из самолёта выгрузили, потом на заводе мотыжились, в родном радиаторном цеху. Словом, поели мы тогда красненькой рыбки! И это в то время, в страшенные девяностые, когда есть было нечего, кроме картошки, которую сами и выращивали. А начальство за разгрузку трёхлитровую банку спирта поставило. Голова после от него, окаянного, шибко болела.

Пусть теперь греют котельные установки наш Север, они у нас качественные, не пожалеете, добрые люди. Рассказывали наши мужики, что привезли как-то на Север американские котельные, и когда шибануло за шестьдесят, они не выдержали, наши же привычно работали.

В Сибири оно как, а точнее, у нас, в Братске: зима, почитай, с октября начинается. И вот с того времени старые иномарки, которых нынче набрал простой люд в кредит, утюжили этот самый пласт снежный, сколько было им угодно. Техника сгребла снег да и уехала. И вот стоит гора снежная. Вижу в окошко, что уже к этой горе мужик подвёл маленького ребёнка. Стоят, глядят, ребятёнок, жестикулируя ручонками, о чём-то рассказывает отцу. Смотреть на такую картину жизни умиротворительно. На сердце наступает покой, которого порою ждешь – не дождёшься.

Не успел я и чаю попить, а на этой горе уже двое мальчишек сидят. Ох, зайчатки! Забрались вы на гору-то и не ведаете, что душу мне омолаживаете.

Невольно вспомнилось, как мы с другом барачного детства Эдиком забрались на гору. Была она, правда, не снежная, а состояла из мелко обрезанных досок, кто-то на дрова привёз. Так мы на самом верху шалаш наспех соорудили, сидим, словно в танке. Я пошевелился, и сооружение наше развалилось. Эдик тут же меня пузырём назвал.

Бывает, не видимся с Эдуардом Владимировичем по полгода и больше. Иду к нему на день рождения, а он уж подъезд пятиэтажного дома стережёт, дверь нараспашку. И самогонишки домашней хватанём, друзей ушедших помянем. Бывает, что в июле картошка у меня дачная заканчивается, звоню другу, тут же два ведра с горкой, холодной, только что поднятой с гаражного подвала привезёт – на старом отцовском жигулёнке. Всё это греет