Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 11

из-под писаных бровей черными прорезными глазами, Василий пропал. Да и долго ли загореться хлопчику в шестнадцать лет? Зинка постарше Василия будет лет на пятнадцать. Баба знает своё дело. Говорила она с мальчиком, поигрывая расшитым кнутиком, и её высокая шалька, расцвеченная отборным бисером, казалось, мерцала в непроглядном омуте её глаз…

Старый кузнец долго ворчал, что алтайка завысила цену, а сын согласился на нее. Но отец не заметил, что перед ним стоял уже другой хлопец, и не его сын, а раб азиатки… Недаром Устинья предупреждала сына: «Не связывайся с азиатками… Не гляди на них никогда. Они нехорошие… Нечистым делом занимаются! Сгинешь ни за грош…»

С той поры Василия, как магнитом, тянуло к алтайским юртам. И кнут Василий принял из рук азиатки. Красивый, как змея. Ожег ладони. Кузнецу сильно понравился этот кнут. Он даже стеганул им Василия:

– Смотри мне! Убью… если что!

«Поздновато, тятенька», – подумал, сморщившись от удара, Василий.

Жаркая была любовь юного хлопчика с вольной алтайкой. Как только пролетала алтайка на своем скакуне, бешеными скачками билось его сердце. Встречались они в баньке глухого бобыля Анисима или уходили в луга на то самое место, не ведая того, на каком когда-то встречались Устинья с Пантелеем. Устинья, выследившая сына с присухой, пришла в ужас. Ей не надо было гадать, в кого пошел её первенец. Грех её молодой вольности пошел по роду, в кровь и судьбу родовую вошел. Ночь Устинья не спала. Утром так гремела чугунками, что собаки взъярились. Пантелей встал, вышел из горницы, почесывая себе бок. Сонный, лохматый, тощий…

– Ну, что я в нем нашла?! Ведь супротив тятеньки ходила! Опять же как жить-то без него было?

Она, намудохавшись за день, ляжет к нему под бок и – как домой пришла. Дрыхнет без задних ног. А как-то они со свекром заночевали в Баево, дак ночь в овчинку показалась Уте без мужа! Промаялась ночку… Незнамо как… Утром ногу ошпарила кипятком. Нет, без Пантелея она бы не прожила… Нешто и Васька так?! Нет, какая из алтайки невестка? Ветер шальной! Она и хлеба не спечёт. Тока лепешки в золе…

«Убить её, что ли… – с досадой подумала Устинья, заглядывая в кладовушку, где летом спал сын. Постель была не разобрана с вечера… – Ноги переломаю. Обоим!»

Утром, накормив семью и отправив мужиков в кузню, Устинья пошла к попу. Отец Никодим только что отчитал у аналоя свои утренние правила, вышел на паперть и говорил сторожу Тарасию, чтобы тот перебрал алтарный угол, не то тянет сыростью оттуда. Недовольный Тарасий, который перебирал этот угол ещё осенью, отвечал ему, что надо крышу латать хоша бы дранкой… А на лес денег нету. Разговор был пустой, потому что и на угол денег не было…

До того у него был опять Василий с алтайкой. Зинка так и не сошла с коня, гарцевала на коне у ворот, а Василий встал перед священником. Отец Никодим вгляделся в синие слепые глаза мальчишки, ещё смуглое красивое лицо с нервно подрагивающими скулами и с печалью подумал, что сейчас с этим зеленоротым разговаривать пользы не будет. Он не слышит и не видит никого. Скорее всего, находится под действием какой-нибудь местной магии. Он уже много раз от старожилов слышал, как молодые, неоперенные петушки попадали в магические сети опытных местных ведьм. И не только алтаек, в Сибири полно шаманья среди татарок, киргизок, буряток… Слышал он, что и имения теряли… Василий, по местным меркам, завидный жених. Отец зажиточный. Васька прямой его наследник. Но не только корысть руководит зрелой бабой. Отец Никодим это явственно видел… Оба они были одного бешенства в крови. Оба безумные и схлестанулись.

Отец Никодим говорил четко и внятно. За свою долгую службу и отцову практику он много видел одержимых. Он говорил Василию, что невеста вряд ли крещеная и что нет благословения родителей. Закончил фразой, что он их не обвенчает…

Василий дернулся, заносчиво, с вызовом глянул на попа, но пошел неверно, как пьяный…

«Охомутала парня ведьма», – печально подумал священник. Как замутил, загадил страстями нечистый естественную тягу полов друг к другу, которую вложил Господь в человека для восполнения рода. В другое время он бы сказал «яблоко от яблони…», но ить старый кузнец с покойной Параскевой жили в честном супружестве. Пусть Сидор и в церковь не ходит, но десятину дает, и ничего такого отец Никодим о нем сроду не слыхивал. Устинья, правда, волей своей замуж пошла, но супружество хранит чисто. У всех на виду. Вот что значит родительское благословение-то. Но ничего, Устинья выправилась и Васька отойдет от этой шалавы. Только когда?..

Священник вздохнул, увидав изможденную болезнью дочку под навесом. «За что чадо мое страдает, Господи?! Укажи мне, чтобы исправил я грехи своя!»

Домна приняла у брата благословение.

– Не ест девка, – на слезах пожаловалась она. – Ей бы алой этот, потолще, старый, году третьего, с медком. Да где ж его возьмешь? У Матронки Савиновой есть, да молодой. По первому году ешо…

Домна обкладывала любимицу запаренными травами, остатки кинула в птичник.

Священник подошел к дочери.

– Дунюшка, почему не кушаешь? – ласково начал он. – Нехорошо! Надо кушать! Хочешь, я тебя покормлю? – Он взял ложку с тарелкою. – Сказку, хочешь, расскажу?

– Ну, папенька, я же уже взрослая!

– Взрослая, взрослая! А не кушаешь, как маленькая. Корми тебя, как в детстве.

– А ты не корми!

– Ох-о-о! – услышали они гаркающий возглас над головами.

Домна стояла, подперев бока кулачищами, расплывшееся лицо её выражало несказанное удовольствие.

– Бравенький-то чё! Прям куды с добром! Жаних! Прямо на Пасху Христову!

В воротах двора появился Акинфий. Он шел, вихляя, по обычаю, всем своим плоским, каким-то трехгранным задком и с отчаянным страхом встал бочком к своей несостоявшейся супруге. Лицо его было синюшно-багровым от кровоподтёков, глаза заплыли опухолью. Священник знал, в чем дело. Акинфий увидал намедни Домну, шествующую в баню с веником и шайкой. И шлея под хвост! Все ж венчались, он тут же заглянул в тусклое, запотевшее оконце, узрел что-то розовое, светящееся, наливное, что он испугался в свою очередную первую брачную ночь. Тут же разделся и вошел в баню. Домна как раз стояла с ковшом кипятка, чтобы запарить веник. Что долетело до несчастного, то прокатилось по щеке и шее и от шайки, которой могучая Домна саданула благоверного, у него полетели искры из глаз. Отец Никодим сам видел, как с визгом и воем вылетел голый Акинфий из бани, а за ним его немудреное бельишко. Он удовлетворенно