Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь Страница 10

– Ну хорошо… – Славка отложил рюкзак и взялся за аппаратуру. – Давай подождём. До вечера. Действительно, стрёмно лайку искать в тундре. Мужики, готовы?!

– Готовы, готовы… – Шурка с Игорем выбрались из палатки.

И разошлись. Григорич ушёл на запад, а остальных ждал профиль в крест.

Снова к шести радиолокационная группа вернулась. Григорича ещё не было, впрочем, как и Бурана. По-быстрому сварганили макароны с тушёнкой. «Щас дух тушёнки до них дойдёт – и оба прибегут как миленькие», – приговаривал Славка.

Но прибежал один Золевский. Причём прибежал с востока и был сильно расстроен. Вернувшись часа полтора назад, он сразу ушёл по старым следам – искать Бурана. И… не нашёл.

Григорич сидел, курил и рассуждал вслух, куда же могла пропасть собака?

Ребровы молчали, а Марчук разглядывал снимок, будто на нём можно было увидеть, где сейчас Буран.

– Ладно, – сказал Славка, затушив сигарету, – с таким настроением всё равно жрать не хочется. Пошли искать! Чего ты там, Игорь, высмотрел? Рассказывай!

– Смотрите. – Марчук разложил снимок на полене. – Вот так шёл Григорич… А вот здесь, южнее, длинное озеро. Если Буран ушёл туда, то тогда он не может пройти к нам. Напрямую – озеро мешает, а в обход – сил нет. Посмотрим?

– Километра… три? – прикинул Славка.

– Три д-двести, – автоматически уточнил Григорич. – Пошли.

– Ага. Только давай звать.

Они двинулись веером. Золевский пошёл своей старой дорогой, Игорь – на южный конец озера, а братья – к озеру напрямую. Толку от Ребровых ожидалось немного, но, учитывая, что пёс белый, они могли его разглядеть первыми. Минут через тридцать первым собаку позвал Золевский. Потом крикнул Бурана Игорь. Потом стали орать Ребровы.

Ещё минут через десять братья почти вышли к озеру. И тут Славка остановился, пристально вглядываясь в противоположный берег.

– Шурка! Смотри. Во-о-о-он там! Что-то белое?

– Где? – не мог сориентироваться Шурка и вертел головой.

– Да вон! В той лощине! Видишь – между двух листвянок?

Действительно, там шевелилось что-то белое.

– Буран?

– Да вроде собака…

– Идём к Золевскому?

– Ты давай к Григоричу, а я – к Игорю. Мы его, паразита, в клещи возьмём! – И Славка двинулся вдоль озера направо.

– Только ты это… – окликнул его Шурка. – Не зови уже… Не сбивай.

– Ладно, – махнул Славка и пошёл, высоко задирая на кочках ноги.

Шурка ещё раз глянул в сторону Бурана и направился к Григоричу.

Меж тем Золевский продолжал кричать и высвистывать пса. Шурка шёл вдоль озера и видел, что Буран – а теперь его уже отчётливо было видно на фоне серо-зелёной тундры – движется навстречу Григоричу. И тут Григорич встал, прикуривая, и замолчал. И Буран лёг! Он не видел людей. Он шёл на голос. Вот тебе и глухой!

– Зови! – закричал Шурка Григоричу. – Зови его!

– Бура-а-ан!!! – изо всех сил заорал Григорич. Пёс поднялся и пошёл.

Ещё через двадцать минут Золевский добрался до него, поднял, перекинул на шею и повернул обратно.

За километр до базы Шурка нагнал Григорича.

– Н-нет у него сил, – Григорич шмыгнул носом, – с-совсем… Боюсь, с-сдохнет.

– Да ладно… – начал Шурка, но осёкся. Голова пса безвольно висела на плече хозяина, из носа стекала струйка крови, глаза были открыты, а в них – такая тоска… что Шурке самому захотелось плакать.

Дойдя до палатки, Григорич аккуратно положил пса на землю, вытер ему нос, налил в миску воды и подсунул под морду. Почуяв воду, Буран несколько раз лизнул, но потом убрал голову и закрыл глаза.

– Как он? – спросил Славка, когда они с Игорем подошли.

– Хреново… – Григорич сидел на бревне напротив Бурана и курил.

– Может, мы его это… в палатку сегодня?

– Обойдётся – пусть здесь отходит… если отойдёт… Или уже совсем отойдёт. – Золевский бросил в костёр папиросу, поднялся и открыл банку рыбных консервов в томате.

– Опять ты ему гадость! – возмутился Славка.

– Н-не ори! – осадил его Григорич. – Любит он эти консервы. Любит.

Пёс не сдох и к утру оклемался. Выпил всю воду, съел консервы и даже поел немного макарон. Когда мужики поднялись, он встретил их в любимой позе у потухшего костра: морда на передних лапах, уши торчком.

Золевский с минуту смотрел на него, а потом дрогнувшим голосом произнёс:

– Лучше бы ты с-сдох вчера… За-за-раза.

Буран виновато присвистнул и постучал хвостом.

В тот день он от костра не отошёл ни на шаг. И в следующий. И даже когда космогеологи затеяли пробурить на вершине бугра скважину в мерзлоте и надрывно выли мотобуром почти три часа, он только отошёл немного дальше и снова лёг, всем видом показывая, что никуда он больше не двинется. Хватит. Нагулялся.

На шестой день с утра ждали вертолёта.

Был уже обед, но ни один пролетающий борт не обращал внимания на четырёх космогеологов с собакой. Они лежали на брезенте, раздевшись по пояс – ветерок отгонял комаров – и грелись в скупых лучах северного летнего солнца. Буран пристроился в ногах у хозяина. За пару дней он оклемался, но всё равно от палатки отходил не дальше чем на десять метров, да и то по нужде.

Время шло, а вертолёта всё не было.

Хорошо, что погода приличная. Они и палатку сняли, и печку затушили. А если дождь и снег?

– Всегда так ждать приходится? – вяло, не открывая глаз, поинтересовался Шурка.

– Когда как… – Марчук поднялся и окинул взглядом небо. – Они капризные, вертолётчики эти… Тебе Ярослав Алексаныч не рассказывал, как мы общались с ними на Чучу-Яхе?

– Не рассказывал, – отозвался сам Славка, приподнялся на локте, достал сигарету и подкурил. – Когда это было-то? Год назад? Мы на точку прилетели – я её два дня по снимкам выбирал – командир так же вот отказался садиться, куда я показал. Сказал, берёза высокая – за лопасти, мол, боюсь. Ну и посадил прямо в болото. Чуть не в няшу! – Славка затянулся и выдохнул. – Потом задолбались вещи таскать на гриву. Метров двести по болоту. Хорошо, вещей меньше было. Я напоследок ему пообещал: вырублю берёзу к х… ам и построю ему вертодром, гаду! И сколько дней там жили, ходил с утра – строил площадку. Вырубил всю берёзу под корень, поросль сжёг… Я даже крест выложил… – Славка сделал ещё несколько затяжек, затушил сигарету и кинул в лужу.

– И чего?

– Чего-чего… Ничего! Он прилетел и сел в пятидесяти метрах от площадки в такой же березняк. Похрену ему та берёза – он её потоком от лопастей гнул. Двигатели же он не останавливал!

– И мы, как балбесы, таскали вещи с площадки к