Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин Страница 63

ты молишься, и Он полюбит тебя за это: ну, и сейчас вышлет тебе с отцом-то дьяконом сладкого. А кто не будет молиться, – ну, тому и не вышлет, – не прогневайся… Он – ведь все видит. Царь Небесный, Его не обманешь, ты думаешь: вон барыня со стулом ездит в церковь, да сидя молится богу, так ей и достанется что-нибудь? как же! дожидайся – шиш возьмет она, вместо причастья-то! Дядя-то вон сказывал, что этак-то, в Пентенбурке; сидя-то немцы только молятся; а хороший человек, да коли он хочет замолить Иисуса Христа, – так стоя молись! Вот это похоже сколько-нибудь на дело. А сидя-то, али лежа еще, так этак-то всякий замолить сумеет. Завалился вон на печку вместо церкви-то, да и шепчи себе: «Господи помилуй». А Господь-то так сам и пойдет к тебе да и помилует, – дожидайся!..

Отец и петербургский человек тоже говорили Васе, что нужно молиться, только мнения их были различны. Отец говорил просто, что нужно молиться, а как? – этого не толковал. А петербургский человек не вытерпел и сказал при этом какую-то умную речь, кажется, в таком роде:

– Нужно, братец, различать: что постное и что скоромное? – У нас вон крупинку яйца откуси или маслица лизни, – так это скоромное, а мужика возьми да зарежь – ну это постное, – ничего! Этак, братец, только бабы-дуры говорят, а умные люди так уж не думают. По-моему: есть мало, не делать зла, делать добро, быть добрым, заниматься добродетелью и все такое – вот он пост-великий! А сердце, злоехидство, коварство, недоброжелательство, ну вот гордость еще – это уж, скоромное-настоящее. Вот как, братец, племянничек! да!..

Вася над этим задумался и все-таки ничего не понял. А петербургский человек между тем продолжал:

– Или теперича вот – молитва. Молитва молитве рознь. Другой и в землю кланяется – да ничего не вымолит, а другой и не кланяется – да все вымолит. А отчего? – оттого, что духом нужно, братец, молиться, – духом… Образ – это изображение, – ты понимаешь? – изображение, братец! А вот кто духом помолится, – ну так это будет молитва!.. Это уж…

«Что же это такое: «духом сбегаю», «духом слетаю», «духом помолюсь»?.. а! скорее значит нужно верно отмаливаться…» – решил племянник, по-своему понявший наставления петербургского дяди.

На другой день, утром, Васю нарядили как на пасху: надели новые сапоги, которые еще в лужах не путешествовали, надели новый сюртук, с сухим хвостом, который Аскалон Иваныч сшил к великому дню, надели новую рубашечку красненькую, новую манишечку беленькую. Всем этим заведовал новый камердинер Васи – Ионовна. Все это надела она на Васю с молитвой, и все так одернула и ощипала, таким представила торчащим и глаженным, что стоило только самой полюбоваться Васей. Мамынька между тем, оделась и сама: сама надела белое платье коленкоровое, белую косынку на голову и белый, с голубыми полосками, шерстяной платок на шею. И пошли они в церковь.

А в церкви словно праздник большой. Народу много, и все почти одеты в белом. Все идут к алтарю, да отдают своя просвирки Парамонычу-дьячку, а Парамоныч носит их в алтарь и передает батюшке-священнику.

Вася опять пошел в алтарь с маминой просвирой, единственно затем, чтобы окончательно подглядеть, что там делают с просвирами. Гусем вытянул он голову из-за толстого дьячка Парамоныча, зорко высмотрел, что совершал священник; но конечно ничего не понял и тотчас же отправился к матери спросить: «Зачем батюшка сделал на просвирке четыре дырочки?» Мамынька принялась было толковать Васе, что это «вынимают части»; но Вася и этого не понял, зачем вынимают, тем больше, что мама сказала об этом только два-три слова, да и закончила так: «После, – говорит, – сынок, когда-нибудь я тебе растолкую, а теперь некогда: молись богу!»

В половине обедни Вася не вытерпел: обернулся назад – посмотреть, что делают православные христиане. Ан глядь за ним стояла уже Ионовна. Вася с радости еще обернулся посмотреть, как молится Ионовна; Ионовна тотчас сообщила ему, что батюшка истинный Христос очень не любит тех, кто много вертится в церкви. Вася тотчас перестал вертеться.

Вскоре после того Ионовна припала к самому уху Васи и так горячо дыша ему в шею, заговорила так: «Сию минуточку будешь причащаться, золотой мой, – слышишь, ширкнула занавесь-то? вон и ворота царские отворяются, – сделай еще земной поклончик.

«Все-то знает эта Ионовна», – подумал Вася, и бухнул в землю тяжеловесно.

Действительно отец дьякон отворил царские врата, вознес святые дары, и на основания завета Спасителя: «не претите детям ко Мне», – первых подвели детей, в числе которых был и Вася. Мама сама подвела его за плечи.

По возвращении от св. причастья где-то в уголке подвернулась опять Ионовна. Ионовна поцеловала в голову Васю, пожала даже ему руку с закушенной просвирой, и шепнула ласково: «Устал, и чай, голубчик мой сизенький, обедня-то больно долго шла; поди-тка вон сядь, отдохни в уголок, на мою шубенку: сюртучок-то и не замарается, к пасхе-то опять новенький и будет». Вася тотчас отправился и воссел на шубенку, устроенную копром наподобие старинного стула. И, перекрестившись еще, сильно принялся за просвиру. Заплаканная мама скоро пришла туда же и горячо поцеловала сына в губы.

По окончании всего, Вася положил отцу дьякону и Парамонычу по грошику за обедню, и пошел домой. На паперти он долго и с любопытством ребенка засмотрелся на то, как хромой нищий, плюгавый старичишка, задавал теребачку мальчишке за то, что тот ловко просунул руку вперед и словил целый грош сразу. Хромоногий как в колокол звонил, подергивая за чуб товарища и приговаривая: «Не суйся Аксинья на чужие истины! Будь вежлив, – каналья! я старший, – подлец! здесь храм божий, – собака ты этакая!..»

По возвращении домой, мама тотчас настроила Васю, чтоб он отправился к господам и поздравил их с говеньем. Барин с барыней в этот день были необыкновенно ласковы и добры, и не только принимали ото всех поздравления, но даже в числе прочих поздравили и Васю самого. Марья Александровна сказала ему приветливо: «Будь умен, Вася»; старый барин сказал ему по-старому: «Ну, поздравляю и тебя также, брат: телу во здравие, душе во спасенье». Старшая барышня-институтка, двумя пальчиками обмакивающая в чай самый великопостный сухарик, от немецкого булочника, манерно проговорила сквозь зубы: «Я тебя также». А Илинька-лентяй, так тот даже познакомил Васю с каким-то праздником, и пожелал ему того, что и сам не понимал. Даже обе барыньки-приживалки: карлица и Степанида Ивановна Шустиха, и те поздравили Васю с принятием святых таинств. А мама с Ионовной, так те не знали даже, что им и сделать