Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 90

– А последний блокпост уже на границе, – рассказывает мне Иван Ильич. – Так я с ними связываться не стал, и так упустил время… Обошёл через Логачёву леваду и к Деркулу…

– Так там заминировано всё! – вскрикиваю я.

– Матерь Божия провела… – просто объясняет он.

Но тут же вдруг испугался своих слов, перекрестился и едва не плача шептал:

– Прости, Господи, что искушаю Тебя безрассудством своим…

Отстоял Иван Ильич престольную службу. Любят у нас Божьих людей, нанесли ему гостинцев, кто чего мог. Нагрузили – пуда полтора, не меньше.

– Что ж вы, родненькие, делаете со мной?.. – плачет Иван Ильич. – Чтоб не обидеть, не могу никому отказать… И как же я всё это понесу?..

Уложили ему все приношения в две огромные сумки, перевязали их бечевой, да и повесили через плечо. Как я не отговаривал Ивана Ильича дождаться утра, нет, – ушёл в ночь.

– Мне нужно к завтрашней Вечерней попасть, – оправдываясь, говорил он. – Никодим будет ждать…

А через неделю мне довелось быть в Луганске в штабе Бэтмена. Вечером, пустыми, словно вымершими улицами Жека отвёз меня к отцу Никодиму.

– Где тут мой Иван Ильич?! – нарочито бодро спрашивал я.

– Так не было его до сих пор… – разводит руками батюшка. – День и ночь молимся за него.

…Пришёл Иван Ильич лишь на десятые сутки. Мы сидим с ним в его крошечной кельице, в которой вмещается лишь узкая кровать, с досками вместо сетки, маленький столик и стул. Вся стена увешана иконами, под образом Спасителя не тухнущая лампадка. Иван Ильич крестится на икону и неспешно рассказывает о своих злоключениях:

– Вышел я тогда от тебя, а ночь такая чёрная – ни звёздочки… Всё вокруг запеленала мгла, и стал я как слепой. Мне бы утра дождаться, а я опять искушать Господа… – качает он головой. – Решил сократить путь, вышел в поля, забрёл в подсолнухи, а из них и вовсе ничего не видать. Уморюсь, сяду, посижу, а как встану – перекручусь на месте и вовсе направление потеряю. Иду, куда ноги ведут… Одно подсолнечное поле кончится, – в другое воткнусь, и конца-края дороге не видно. Вот уж и рассвело, и солнце взошло, а я не пойму, где я есть. Вдруг вижу: прямо по полю след от БТРа. Ну, по протоптанному-то легче идти – пошёл. А он петляет не приведи как, – то на север вильнёт, то на восток, то вовсе на месте крутится. И я следом за ним виляю… Вдруг вижу: прямо в следу женщина колёсами в землю вмятая. И вроде показалась она мне знакомой, но так как сильно повреждена, не узнал её. Что делать? Не оставлять же на потеху воронью. Стал её с поля тащить. А женщина та крепенькая, так запросто её и не сдвинешь. Отнесу я свои пожитки вперёд, потом за ней возвращаюсь. Так с Божьей помощью и двигаемся. Спасибо, кончилось поле. Крутенький склон в балочку, донник над землёй качается, коршун в небе… Так хорошо, аж плакать хочется! Выбрал приметное место на краю ложбинки: с одного боку куст боярышника, с другого – кусток бересклета. «Хорошее место, – думаю. – Приметное». Нашёл неподалёку две битых бутылки, стал ими землю ковырять, а сам, грешный, пою на память разрешительную молитву ей: «Господи Боже наш, Иисусе Христе, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простишь ты чадо, имя которой знаешь и отпусти все грехи ея…»

Пока выдолбил ямку, пока схоронил – вот уж солнышко закатилось. Куда в ночь идти?.. Опять заблукаю. Решил остаться до света. Достал из сумочки пирожочки, которые понаклали в дорогу, подкрепил тело, помянул рабу Божию, да и заночевал рядом с бугорком. А как солнышко выткнулось, встал, помолился да и пошёл дальше. Вышел на дорогу – машина с солдатами едет. Давай им махать:

«Люди добрые, скажите, иде я есть?»

«А ты кто такой?»

«Раб Божий Иван Ильич…»

Схватили они меня за гриву, да и кинули в кузов. Довезли до какого-то села. Танков там, «Градов» – ступить некуда, и всё погорелое, покорёженное. Завели меня в старый коровник, там у них навроде как штаб. Давай мне допрос учинять. Хватили за бороду, треплют во все стороны:

«Это ты, скотиняка, навёл?!»

«Жалкие вы мои, да как же я мог навести на вас, ежли никогда не бывал здесь и о вас не слыхивал даже?..»

А те бьют и спрашивают, бьют и спрашивают, – кто я и зачем тут. Кто я есть – называюсь, а зачем я здесь, – сам не знаю. Опять лупят. Раздели донага, всё барахлишко перетрусили – ничего не нашли. Ладно, дальше треплют. И опять всё сызнова: кто я да зачем шляюсь тут. А я им всё честно и признаюсь, что по недоразумению заблудил в эти края. Не верят. Подходящей тюрьмы для меня не нашлось – кинули в порожнюю навозную яму, стали начальство ждать. День ждут, два, – никто не едет по мою душу. Молюсь, славлю Господа. Как спасение своё пою псалмы Давида. Ребята, которые по призыву, те ничего, не замают меня, а были там ещё, кто из добробатов, те цеплялись… Особенно трое… Дня не проходит, чтоб они не явились. Выпьют винца – достают меня.

«Давай исповедуйся. Сепар?»

«Раб Божий…»

«Кто тебя послал к нашей базе?»

«Меня, грешного, черти сюда занесли», – признаюсь я.

«А не боишься, что тебя расстреляем сейчас, как шпиона?»

«На всё воля Божия».

«Приятно, когда меня богом считают, – смеётся один. – Как решу, так и будет! Решу расстрелять – расстреляют…»

«Это как Господь тебя надоумит…»

Поколотят они меня, попинают, кинут снова в яму, а на другой день сызнова приходят состязаться со мной. Опять достают, опять треплют…

Вспомнились мне все плачи Давыдовы, взываю к Небесам:

«Услышь меня, Боже, правды моей, дай в тесноте мне простор, помилуй и услышь молитвы мои. Помилуй мя, Господи, ибо я немощен…»

«Что, сепар, под святого косишь?»

И давай колотить. А как уморятся пинать меня, я им говорю:

«Не святой – грешник, такой же, как вы, может и хуже. Вы не знаете, что грешите, а я знаю и грешу…»

«Что ж ты такого накуролесил, хрен старый?»

«Грех он разный бывает, – вразумляю их. – Не делом, так мыслью согрешишь… Вашему разуму это недоступно».

«Ах, ты нас за дураков держишь?..» – И опять лупят.

«Мы по-твоему не Богу служим?..»

«Богу служат со страхом и радуются с трепетом».

«Блаженный?»

«Блаженны все, уповающие на Господа своего».

«Ты нам зубы не заговаривай. Считаешь, что там, за Донцом, все праведники, а мы грешники? Так?»

«Все мы из одного рода и мало чем отличаемся в