Харбинская «кувалда» - Максим Витальевич Войлошников Страница 4

осуществлял прогрессивную деятельность антицерковного «всепьянейшего собора». На этом антирелигиозном мероприятии соратники царя осуществляли всякие бесчинства: издевались над старыми боярами, резали им бороды, спаивали вусмерть иностранных посланников и тому подобное. Почитатель Петра, прусский король Вильгельм-Фридрих, этим примером вдохновленный, даже завел себе аналогичное увеселение – «трубочную коллегию», на которой любил устраивать на потеху своим генералам диспуты ученых с драньем бород и дракой. Чем лучше ученый дрался, тем больше королевской милости на него падало. Однако у юного Петра Алексеича забавы, конечно, были куда круче, но в фильме режиссера Петрова всего этого, разумеется, не показали.

Так вот, как-то, будучи с компанией в Олонецкой верфи, царь увидел в кулачном бою предка Ивана и, восхищенный его удальством, тут же дал ему прозвище, в наши времена неприличное, и велел зваться впредь таковой фамилией! В те далекие времена ведь просто было: какой тебе велел царь называться фамилией, такой ты вовеки и зовись. Поэтому даже в показательно благопристойные времена Николая Первого никто и не заикнулся эту фамилию заменить. Наши Ивану, конечно, предлагали сменить старорежимную фамилию на революционную, но он отказался: мол, удальством пращуров заработана, и не ему от нее отказываться. Ну вроде как некоторые наши революционные командиры вместе с советскими орденами старорежимные Георгиевские кресты за храбрость носят не стесняясь. Поэтому во всех документах, чтобы не раздражать руководство, он стал проходить как товарищ Иван, и теперь его фамилию знают только паспортисты.

Иван был матросом Балтфлота, когда начались революционные события. Из революционной сознательности лично утопил четырнадцать флотских офицеров, чем-либо ему крепко досадивших за время службы. Держал их под водой, пока не захлебнутся. Двух других, лично ему знакомых офицеров, гуманно относившихся к матросне, спас от группы революционных моряков с другого судна, перестреляв большую часть этой группы из нагана. Один из этих офицеров был вскоре расстрелян членом Чрезвычайной комиссии в плане революционной необходимости. Иван, узнав об этом, пришел в Петроградскую ЧК и застрелил этого чекиста прямо у него в кабинете. Задержать его, естественно, не удалось. Но позднее он явился на заседание ревтрибунала, назначенное для разбора произошедшего. Во время революционного суда над ним выяснилось, что Иван дал спасенным им офицерам честное революционное слово, что их никто не тронет. И расстрелянный офицер говорил об этом чекисту, также предупредив его о том, что Иван не такой человек, чтобы спустить пренебрежительное отношение к своему революционному слову, и, скорее всего, убьет нарушителя данного обещания. Чекист предупреждению не внял, за что и поплатился. Все это клятвенно подтвердили пятьдесят вооруженных до зубов товарищей подсудимого, пришедших на заседание суда для моральной его поддержки. Поэтому Иван революционным судом был оправдан вчистую и срочно направлен в бой с врагами революции.

– Принципиальный человек, однако! Это хорошо, – заметил Берия.

– Когда краснофлотцы 23 февраля 1918 года под Нарвой убегали от немцев, он личным примером и пудовыми кулаками пытался остановить бегущих моряков и, по его словам, очень разочаровался в Красной гвардии и лично в товарище Дыбенко, который удрал одним из первых. Поэтому решил действовать самостоятельно, организовал красный партизанский отряд из матросов и охотников и успешно им командовал в ходе Гражданской войны.

Вначале он воевал в Карелии, в родных краях, затем помогал красным финнам. Потом на Северном фронте. Тут у него был конфликт с комфронта Кедриным, который сразу же после данного конфликта, дабы предотвратить повторение подобных контрреволюционных событий, предложил план создания Особых отделов при армии, которые сам и возглавил. Кстати, тогда отряд Ивана успешно остановил наступление белых и интервентов. Сам же Иван, оглушенный взрывом во время боя с англичанами, попал в плен, оказался в концлагере на острове Мудьюг в Белом море, откуда бежал, переплыв километровый пролив в ледяной воде. Больше никому это не удавалось. Впоследствии воевал на Уральском фронте и единственный спасшийся от гибели или плена при разгроме белыми дивизии Чапаева: переплыл сначала Урал, а затем, по его словам, по инерции, также и Волгу.

– Вдоль переплыл? – оживившись, поинтересовался Берия.

– Нет, поперек, товарищ генеральный комиссар.

– Ага. А то я смотрю, он плавает хорошо! Однако вот переплывет ли он Цусимский пролив? Полагаю, что поручать такое даже ему – чистая авантюра…

– …Сражался с войсками Деникина в рядах махновцев, потом с махновцами – в рядах Южного фронта, в войсках Шестой армии, переброшенной на юг с ранее ликвидированного Северного фронта. После взятия нами Крыма, поскольку за ним водились кое-какие антисемитские заявления по пьяной лавочке, а также постоянные матерные отказы участвовать в расстрелах пленных контррреволюционеров, Троцкий предлагал решить вопрос с ним по-революционному, как было сделано с известными конниками-антисемитами Филиппом Мироновым и Борисом Думенко. Но член Реввоенсовета Семен Аралов отговорил руководство от этой затеи, объяснив, что это такой пламенный революционер, что раньше, чем к нему подберутся, он сам со всеми разберется.

Для справки: товарищ Аралов, незаслуженно репрессированный и впоследствии оправданный, в настоящее время воюет на фронте, в 33-й армии, как начальник трофейного управления. Он часто использовался нашим революционным правительством в экстренном пожарном порядке, по военно-организационным, политическим и дипломатическим вопросам. Квалификация Ивана востребовалась в таком же пожарном порядке, только специализировался он в делах иного рода, в частности практически в одиночку разгромил несколько важных штабов в белом тылу, неоднократно, с одним-двумя помощниками, подрывал и перехватывал белогвардейские составы с боеприпасами и бронепоезда, с одним пулеметом останавливал внезапные прорывы отрядов белогвардейских войск.

Семен Аралов в своих мемуарах писал: «Когда товарищ Иван шел в цепи на вражеские траншеи, это было зрелище необычное и устрашающее. Он проворно передвигался почти на четвереньках, точно гигантский зверь, чтобы не попали вражеские стрелки, с трофейным снаряженным „виккерсом“ на горбу, весь обмотанный пулеметными лентами, точно богатырь Илья Муромец в кольчуге, при этом ни на шаг не отставая от бегущих в атаку красноармейцев. Выпрямлялся он лишь на долю секунды, чтобы без промаха на огромное расстояние метнуть гранату во вражеских пулеметчиков или в то место в траншее, куда он должен сейчас был спрыгнуть. В последний момент, опередив цепь, он сигал в траншею, уже на лету начиная поливать из пулемета в обе стороны вдоль окопа. Те, кто шел за ним, почти не имели потерь в ближнем бою. Нередко, остановившись, только чтобы перезарядить ленту, он тем же манером захватывал и вторую вражескую линию. Стрелял непрерывно, пока наполненный вскипевшей водой кожух „виккерса“ не начинал обжигать ему ладони. Нападение его на вражеский штаб начиналось с десятка гранат, которые одновременно летели в окна и двери. Следом он сам вламывался внутрь, когда еще свистали