Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025 - Коллектив авторов Страница 24

…Недели через две пришло от матери письмо:

«Здравствуй, сынок мой ненаглядный. Боюсь тебе и писать, не знаю, что и думать. Был у нас один человек от тебя, – человек очень хороший, только лицом дурной. Хотел пожить, да сразу собрался и уехал. С тех пор, сынок, не сплю ночи, – кажется мне, что приезжал ты. Егор Егорович бранит меня за это, – совсем, говорит, ты, старуха, свихнулась с ума: был бы он наш сын – разве бы он не открылся… Чего ему скрываться, если это был бы он, – таким лицом, как у этого, кто к нам приезжал, гордиться нужно. Уговорит меня Егор Егорович, а материнское сердце – все свое: он это, он был у нас!.. Человек этот спал на печи, я шинель его вынесла на двор – почистить, да припаду к ней, да заплачу, – он это, его это!.. Егорушка, напиши мне, Христа ради, надоумь ты меня, – что было? Или уж вправду – с ума я свихнулась…»

Егор Дремов показал это письмо мне, Ивану Судареву, и, рассказывая свою историю, вытер глаза рукавом. Я ему: «Вот, говорю, характеры столкнулись! Дурень ты, дурень, пиши скорее матери, проси у нее прощенья, не своди ее с ума… Очень ей нужен твой образ! Таким-то она тебя еще больше станет любить».

Он в тот же день написал письмо: «Дорогие мои родители, Марья Поликарповна и Егор Егорович, простите меня за невежество, действительно у вас был я, сын ваш…» И так далее, и так далее – на четырех страницах мелким почерком, он бы и на двадцати страницах написал – было бы можно.

Спустя некоторое время стоим мы с ним на полигоне, – прибегает солдат и – Егору Дремову: «Товарищ капитан, вас спрашивают…» Выражение у солдата такое, хотя он стоит по всей форме, будто человек собирается выпить. Мы пошли в поселок, подходим к избе, где мы с Дремовым жили. Вижу – он не в себе, – все покашливает… Думаю: «Танкист, танкист, а – нервы». Входим в избу, он – впереди меня, и я слышу:

«Мама, здравствуй, это я!..» И вижу – маленькая старушка припала к нему на грудь. Оглядываюсь, тут, оказывается, и другая женщина. Даю честное слово, есть где-нибудь еще красавицы, не одна же она такая, но лично я – не видал.

Он оторвал от себя мать, подходит к этой девушке, – а я уже поминал, что всем богатырским сложением это был бог войны, «Катя! – говорит он, – Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого…»

Красивая Катя ему отвечает, – а я хотя ушел в сени, но слышу: «Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…»

Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нем великая сила – человеческая красота.

1944

От составителя

К хрестоматийным произведениям советской литературы мы не могли публиковать объясняющие врезы или послесловия: никакого объема антологии не хватит. Но здесь тот случай, когда следует сделать исключение и показать, в какое литературно-информационное поле попадают проверенные временем произведения, как включаются они в идейную схватку, какие толкования и искажения претерпевают!

Есть такая поговорка: мол, природа отдыхает на отпрысках талантливых предков. Перестройка и постсоветская реальность породила целую плеяду внуков и внучек, которые не то что не обладают талантом предка, но впитали, удесятерили всё худшее по семейной линии и скатились до прямой подлости предательства.

Пропагандистская украинская программа «Фридом» на русском языке широко использует программы родственного «Радио Свобода», финансируемого до недавнего времени правительством США. Ночью я наткнулся на передачу, ведущая которой страшно озаботилась возвращением в школьную программу произведений советской классической литературы от «Молодой гвардии» Александра Фадеева до «Русского характера» Алексея Толстого. Показали и того ветерана в Сталинграде, который обратился к президенту Владимиру Путину с такой просьбой, и бумажечку в его руках с перечнем произведений. Поиздевались вообще, но решили накинуться конкретно на особо ненавистный рассказ – «Русский характер».

Вылез под видом чуть ли не действующего учителя бородатый проверенный специалист по советской и постсоветской литературе и культуре, по соцреализму Евгений Добренко – профессор сначала Шеффилдского университета (Великобритания), а теперь – кафедры русистики Венецианского университета – Ка Фоскари. Покорял Запад таким востребованным экспортным продуктом, как курсы по советской и постсоветской культуре. Недавно даже прилетал в Красноярск с кратким лекционным курсом, названным «Эстетика сталинизма», по приглашению фонда Прохорова, пока тот не отвалил в Израиль. Начал бубнить, экая, про пропагандистскую суть рассказа: «Вся литература во время войны – пропаганда. Знаете, как есть журналистика, а есть Владимир Соловьёв», – и прочую банальную муть.

Развели вокруг короткого рассказал целую полемику, хотя сам Толстой с этого начинает: «Русский характер! – для небольшого рассказа название слишком многозначительное. Что поделаешь, – мне именно и хочется поговорить с вами о русском характере». Ну и рассказывает трагическую историю про изуродованного солдата, не признавшегося дома даже матери и невесте, что это сын на побывку приехал… Прочтите, что дальше, кто не знает. А ведущая идёт на крайний приём: «Рассказ кончается, но писатель ещё концовку даёт, мораль: „Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нем великая сила – человеческая красота“».

И лепечет дальше: «Вот зададут школьникам сочинение, а чего тут анализировать? – автор всё объяснил». Да, объяснил, а школьник должен поверить авторскому посылу: «На войне, вертясь постоянно около смерти, люди делаются лучше, всякая чепуха с них слезает, как нездоровая кожа после солнечного ожога, и остается в человеке – ядро». И может быть, сумеет привести пример нынешнего проявления человеческого ядра и нравственной красоты хоть в мирной жизни, хоть на СВО.

Но ведущая не унимается, даёт несколько прочтений концовки – от пафосного голоса Николая Мордвинова до неумелого чтения неизвестным школьником, – и так пытается показать всю прямолинейность этого рассказа. Последний приговор – за родным внучком. И подключившийся Иван Толстой не подвёл: «Меня чуть не стошнило от этой фальши».

Внук исхлестал деда – Алексея Толстого.

А чего тут фальшивого? Можно сотни концовок или зачинов найти, которые, если их повторить несколько раз разными