Харбинская «кувалда» - Максим Витальевич Войлошников Страница 13

им, что я стреляю быстрее: трех застреленных братишек было вполне достаточно, чтобы привести остальных в чувство. Но со стыдом каюсь, что ихняя вопиющая тупость по отношению к ясно выраженному аргументированному возражению привела меня в такую ярость, что еще двое братишек пали жертвами революционного момента. Короче, идите и скажите Дыбенке, что если евойная задача сделать так, чтобы корабли приклеились к стенке до самого прихода немцев и взятия их тепленькими без штанов, то метод поголовного истребления офицерья для этого самый надежный. Более вас не задерживаю».

А надо сказать, что от немцев Павлик всегда почему-то бегал, не то что от мятежных морячков в Кронштадте или мужичков в Тамбове. Так что аргументация моя была прямо в глаз, и больше оттедова не приходили. Впрочем, вскоре, после перехода Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт я с корабля ушел на фронта Гражданской.

А про Павлика я слыхал позднее, что после его расправы с восставшими в двадцать первом братишками в Кронштадте кто-то из наших революционных полководцев сказал, что за пять лет на войне он такой резни не видал. Ну, не видал – не значит «не было». В книжках пишут, что в шестнадцатом году на реке Сомме англичане в первый же день атаки потеряли под немецкими пулеметами в два раза больше людей, чем Дыбенко на острове перебил. Правда, там фронт был длиной сорок километров.

– А слушают ли нас здесь, как думаешь, Иван? – после этого разговора задумчиво спросил, раскачивая ногой на койке, белобрысый худощавый, лет тридцати на вид (моложе выглядел только Исидор) Петр Кузнецов, у которого всякая радиотехника и способы ее использования вызывали повышенный интерес.

– Обязательно, и все мои контрреволюционные разговоры записывают и подшивают к делу, чтобы в случае было за что расстрелять. А что ж им еще делать, скажи на милость, ежели они диверсантов боевому искусству обучать рылом не вышли, но и на фронт тоже не хотят? Вот и маются, сердешные, за стенкой, уши себе растягивают, как у энтих туркестанских животных. Как бишь их?

– Ишаков, – подсказал Петр.

– Точно, ешаков! – обрадовался Иван. – Ежов же сказал: чекист – внутренний разведчик, а разведчик среди кого функционирует? Среди врага. В данном случае – среди нас.

Потом, что-то вспомнив, ухмыльнулся недобро:

– А я вам историю одну расскажу, как раз случилась, когда я был в прошлом десятилетии начальником лесопильного завода. В обеденный перерыв решил культурно отдохнуть. Пригласил в кабинет бабу, женчину то есть, водки ей налил. И только было мы настроились на культурное времяпровождение, как раз – звонок телефонный, длинный, требовательный. Ну, я как дисциплинированный начальник, сразу к телефону – мало ли что! Снял трубку – а там тишина. И звук такой, быдто смехом давятся. Ну, я понял все. Скушно робятам, наплодили их как блох, а шпиенов в северной тайге маловато водится, климат-то суровой, ну и не растут, вот робятки и развлекаются как могут.

Думаю: шутки шутить я тоже умею. Трубку оборвал. С бабешкой довели беседу до конца. Потом сказал своим, что по делам должен уйти в соседний поселок. А сам затаился в кустах поодаль. Я охотник, терпеливый. И вот вижу, где-то через час прикатывает на лисапете чмырь в кепке. Взял сумку телефониста, зашел внутрь. Я подождал, чтобы он все поправил. Возвращается к лисапету, а там я. «Привет», – говорю, взял за руку и пару лещей отвесил – челюсть ему свернул и пару ребер поломал. Да руку держал, он вырывался, в двух местах сломалась, по обе стороны моего кулака. «Больше, – говорю, – не шути. А то не уедешь». И отпустил.

Через полчаса на поправленный телефон – звонок. «Ага, – думаю, – справки обо мне навел – сам не полез». Беру трубку. Оттудова мат! «Ты такой-сякой, с тобой начальник оперчасти Хренов говорит! Почему оперсотруднику переломы нанес? Я тебя на Чукотке сгною!» Отвечаю: «Сотрудник твой сам себе повреждения нанес, смеялся очень с меня, с лисапета упал пару раз. Мог вообще себе шею свернуть. С меня, когда я с бабой, во всей Савейской стране смеяться может только один человек, без риску себе навредить». – «Ты чё такое говоришь! Ты об ком такое думаешь?!» – орет. Отвечаю: «В Савейской стране на меня в етом интимном случае может зубы шкерить токмо покойник, ибо ему уже ништо не повредит. А если у тебя в голове шевелится мысля, что люди, об которых ты сам, наверное, думаешь, имеют время и охоту на такую хрень, то ты сам от своих оперсотрудников недалеко ходишь. Больше не смейтеся без смыслу, чтобы вам зубы из жопы выковыривать не пришлось!» – так поговорили. Ну, оставили они меня в покое, но, видать, затаили недоброе. Так как в тридцать седьмом решили ко мне всей кодлой наведаться.

– И что? – с невольно выданным напряжением в голосе спросил Копыто.

– И я их убил всех и в бега подался. И по сию пору никто бы меня не нашел, ежели бы не сдурил, не решил нашим в финскую войну пособить. А зря!

Глава 9

Визит

Вспыльчивого летчика Копыто регулярно возили на военный аэродром Чкаловский тренироваться полетам на транспортных самолетах и бомбардировщиках. Помимо прочего, он также по вечерам изучал перечень японских иероглифических подписей к бортовым приборам. Забывал, матерился и снова зубрил. Такой же японский перечень, только к судовой машине и приборам судовой рубки управления, учил и всегда спокойный судомеханик Виктор Крынка. Только подходящего судна для тренировок на реке для него не нашлось.

Между тем, как уже говорилось, возраст участников группы и перенесенная тюрьма сказывались на их работоспособности, и подготовка намного превысила запланированную пару месяцев. К тому же по настоянию Боброва их привили от таежного энцефалита и от чумы, которая ходила по Китаю, проявляясь то там, то здесь, и вспышки эти эпидемические подозрительно напоминали бактериологические диверсии. Прививки требовали времени на формирование иммунитета. Образовавшимся временем они воспользовались, чтобы освоить немного японский язык под руководством Ван Линя. Было время и на размышления.

На стене комнаты висел оборонный плакат с телефонисткой в платке, прижавшей палец к губам, и подписью: «Не болтай!», перечеркнутой и переправленной на разговорное слово.

Однажды к ним зашел заместитель начальника базы по политической части и, увидев это непотребство, начал гнать волну. Получил от Ивана в ухо легонько и, когда очнулся, ушел и более не возвращался.

Прошло уже месяца три. Как-то группа отдыхала после очередного рабочего дня. Иван, мечтательно глядя на упомянутый плакат, спросил Боброва, лежащего на койке: