Харбинская «кувалда» - Максим Витальевич Войлошников Страница 12

собак повесил и Слащев в отставку ушел, тогда-то у белых фронт и посыпался… Ну и мы, чего прибедняться, поднажали… Польская кампания кончилась, войска можно было на Крым перебросить. Но с махновцами, которые Перекоп взяли, Фрунзе тогда, конечно, очень погорячился – расправился с нашим союзником, своим же пролетарским братом, который с нами плечом к плечу… Правда, когда за год перед этим с ними разлад вышел, они красных бойцов тоже в плен не брали, было…

Койка снова заскрипела, и через минуту раздался могучий храп: Иван умел засыпать молниеносно, как и не спать сутками.

…Вечерами, если не было ночных занятий, перед которыми стоило выспаться, они беседовали о разных предметах, как недавние смертники – не особо стесняясь и политических.

В какой-то день молодой Исидор Копыто спросил, с подначкой, Ивана – как он относится к Дзержинскому?

– Как отношусь? Да уважаю его. Видел я его несколько раз. Человек всю жизнь с царем боролся, а мог бы водку пить. Не гнушался врага своей рукой убить. Руки по локоть в крови полицейских провокаторов и агентов охранки, – ну, это как нынешнее НКВД. Только людей они тогда убивали гораздо меньше. Поэтому он свое дело знал, хотя, правда, с обратной стороны, так сказать… Словом, на своем месте оказался. И к тому же человек понимал свое достоинство! Один братишка как-то послал его по матушке, он, не говоря худого слова, вынул наган и хлопнул морячка. Ну, натурально, на что он рассчитывал, братишка? Он и от меня бы тут же в рыло получил. А тут государственный человек, не чета мне. А еще в него гранату кинули в кабинете, так он не растерялся, в сейф нырнул, тем и спасся. За это его Железный Феликс прозвали, мол, не проймешь ничем.

– А я думал, что его за чекистскую непреклонность так прозвали.

– Все они непреклонные, пока самому маузер под нос не сунешь. А тогда уже они обычные человеки – бывает и твердые, а бывает… – Иван сделал вид, что плюет на пол, однако не плюнул, пояснил: – На палубу не плюют, это на флоте правильно заведено!

– А в империалистическую воевали?

– Нет, не пришлось. Подавал заявления, в Свеаборге как раз команды снайперов стали формировать на фронт, а я бегущему зайцу в глаз попаду. Только командир башни главного калибра, лейтенант Юрьев, у которого я был заряжающим, меня не отпускал, говорил, что я основа боеспособности первой башни. Поскольку со мной орудия стреляют в два раза быстрее, чем с других башен. Я, верно, быстро тяжелые снаряды подавал. Но с немцами мы только пару раз пересеклись. Не хотели наши адмиралы и каперанги под немецкие орудия подставляться. Разве иногда ходили на юг и жарили главным калибром по наступающей немецкой пехоте. И когда наши старые броненосцы последний раз дали немецким линкорам жару под Моонзундом, новые наши корабли отстаивались у стенки в Финляндии. На мораль флотскую это здорово влияло, конечно…

Юрьев хороший мужик был, я в октябре семнадцатого братишкам сказал: кто его тронет, в кровавую кашу раздавлю! – Глаз у Ивана налился краснотой, он глубже втянул воздух. – Только вот гнида одна, мозгля, кожан с маузером нацепил и решил, что всех, кого хочет, кончать может. Стрельнули Юрьева. Ну я пошел туда, где нынче Большой дом, в кабинетик зашел, где этот товарищ чай с кокаином дристал, спрашиваю: «Тебе Юрьев сказал, что я не велел его трогать?» А он в ответ: «Для революционной Чеки человек ничто, идея – все!» – «Ну, – говорю, – тогда иди, с Буддой пообщайся об идеях». Хлопнул его на месте и ушел.

– И что?

– Революционный трибунал меня вчистую оправдал. Попробовали бы они меня не оправдать, от них бы ничего не осталось, как мы с полсотней братишек при оружии в зале сидели!

– А вообще-то вы офицеров – того?

– Каждая мелкая золотопогонная сволочь, если она сволочь, а не по делу, когда видит в подчинении гору мышц, желает утвердиться. Ну вот кое-кто и утвердился на дне Балтики. Я по делу без соплей, но на пустую обиду злопамятный. Хотя, конечно, думаю, что я тогда был молодой и злой. Сейчас, может быть, по уму и не тронул бы кого: человек бывает злобный, но и к службе ревностный.

– А вы, будучи революционный матрос, знали первого нашего наркомвоенмора, а впоследствии врага народа Павла Дыбенко? – продолжил провокации Копыто.

– Знал ли я этого хитрого хохла? Разумеется, весь флот его знал, краснобай и агитатор он был еще тот. Мы с ним на соседних линкорах лямку тянули. А еще я слыхал, что до войны Павлик в полиции служил, поэтому ему всегда лафа была. Он был в отряде моряков, высаженных на сушу для борьбы с немцем. Только с ним они, по настоянию Павлика, воевать отказались, позднее превратившись в одну из сил начинавшейся Гражданской войны. От полученной вскоре власти, водки, которая его в конце концов и погубила, и кокаина (а кокаин, я скажу, был одной из причин высокой революционности братишек в Гельсингфорсе и Кронштадте) у Дыбенко крышу снесло. И он постановил вместо того, чтобы быстро, по-революционному решить офицерский вопрос, кончить всем на флоте известных «драконов» и затем вернуть в службу порядок, – вместо того установить инквизицию и истреблять всех офицеров, как плохих, так и хороших.

И вот, как мы у себя на судне этот вопрос давно порешили, и вдруг являются мне люди от Павлика Дыбенко и предлагают выдать сверхнормативных офицеров для народной расправы.

Я им говорю: «Считаю этот шаг политически нецелесообразным и не соответствующим как народным чаяниям, так и текущему моменту. Короче, валите, на хрен, взад, к товарищу Дыбенко. Ша, погуляли – и будет!» «А какие ты имеешь аргументы против всеобщей ликвидации офицерства?» – недобро так щурятся, прям на нашего Ваньку похожие стали.

«Имею следующие аргументы, – показываю им свои кулаки, – для разъяснительной работы с дружелюбно настроенными братишками, с которыми после ее проведения возможно совместное употребление спиртных напитков, чтобы битые рожи слишком угрюмыми не казались. Что касается недружелюбно настроенных негодяев с отбитыми бошками, аргументы тоже имею – по семь в каждом из моих наганов, снятых с уделанных мною лично золотопогонников. Рассказываю: давеча ко мне явились выпившие братишки с другой посудины и тоже с неприличной настойчивостью требовали себе офицеров, точно это бардак с мамзелями, а не военный пароход. Проведенная дружелюбно разъяснительная работа спьяну показалась им оскорбительной для революционной чести, и пара выбитых челюстей вместо вразумления только повысила ихнюю агрессивность. Они, как говорится, полезли в кобуру, и пришлось показать