Дорога тянется по кругу - Алина Евгеньевна Пожарская Страница 26

– Доклад – это капля в море, Тэм! Я тоже устала от этого, веришь, нет?..

– Да где в игнор-то?!

Тэм понимал, откуда в ней это. Если бы она не бросила свой юрфак на первом курсе, если бы нашла себе хоть что-то…

А впрочем, ничего бы не изменилось. Ей не хватало внимания. Не хватало хронически, все её семнадцать лет. Всю детдомовскую жизнь и полгода с ним.

Он и сам себе казался скотиной…

Даже сейчас. Ведь есть ещё, есть вероятность того, что с докладом – не она.

– Нинк, это ты взяла его?

Ну же, давай. Раньше начнём – раньше упадём замертво.

– Ты что, больной, что ли?

Зелёные глаза, обычно полынь, сейчас – болото. Её подружки по ролёвкам любили писать о своих героинях: глаза меняют цвет по настроению. Тэму это казалось пошлостью. А она и вправду умеет? Или просто он поехал головой окончательно?

У него затряслись руки. Руки у него тряслись ещё с детства, когда нужно было бежать, прятать от матери бутылки или прятаться самому, пока отец не вернётся с раскопок…

Это сродни ностальгии.

– Ты или нет? Нинк, просто скажи!

– Нет!

Он боролся с собой.

– Я не верю тебе.

Нинка посторонилась.

– Зайди поищи.

Так она учила его доверять. Он бы потерял её, если б послушался. Остался стоять. И заработал много очков.

Правда, они ему были уже не очень-то нужны. Он сам пока этого не понял, но она увидела что-то такое в его глазах и резко сменила тактику.

– Тэм, клянусь, что я этого не делала.

Он оставался тихим и собранным.

– Нинк, мы это уже проходили. Цена твоей клятве…

– Что? Что – цена? Я просто люблю тебя!..

– Ты не меня любишь. Ты просто эгоистичная…

– Ты сам урод!!

Тэм медленно опустился на пол, прямо у двери когда-то такой родной для него квартиры. Он вдруг ощутил спокойствие. И миг спустя понял, что это – принятое решение. Есть решения-мысли, к которым человек приходит сам. И есть решения-чувства, которые его сильнее.

…В этой противной, зудящей тишине они просидели долго; наконец он встал.

– Я пойду.

Она всегда успокаивалась быстро. Но Тэму от этого легче не было. И отменить решение он не мог.

– Хорошо, – ответила Нинка. – Мы потом ещё поговорим.

Он уже переступил порог. Остановился и встал к ней лицом.

– Нет, Нинк. Мы не поговорим.

Самое гадкое во всём этом – её глаза. Слишком большие, слишком нереальные для этого мира.

Он выдержал её взгляд, и никогда больше – ни до, ни после – не было ему так трудно выдерживать чужой взгляд.

– То есть как… Ты меня бросаешь?

– Прощай, Нинка.

Она протянула к нему хрупкие пальцы, но он отстранился.

– Не надо. Прощай.

* * *

Он не пошёл в универ.

Сам не заметил, как очутился в парке, не по-зимнему оранжевом, издевательски живописном. Всё возвращалось на свои места после полугодовой катастрофы и полугодового счастья. Где-то там позади оставались взгляды, слова, и биение сердца, и то, как после одной из ссор он не ел две недели.

Теперь он видел вдали покой, как видят землю после долгих ночей в качке. Но что за этим покоем? Пустота?

В девятом классе его очень не любила географичка. Возможно, потому, что знал он раза в три больше, чем она. И хотя Тэм всю жизнь был застенчив, а острил только в кругу себе подобных, учительница не понимала этого. Может, у неё не было времени понять, потому что он часто отсутствовал: ездил с отцом на раскопки. А может, раскопки только усугубляли дело: это ведь тоже опыт. А скорее всего, ей застило глаза собственное уязвлённое самолюбие. Словом, она усматривала в каждом его взгляде, в каждом жесте издёвку и за всё вместе не любила ещё больше…

И был у него одноклассник. Одноклассник успевал в географии неплохо, как успевал и в русском, и в алгебре, и на классном часе – особенно на классном часе, где нужно говорить и светить лицом. И когда писали олимпиаду, которая позволяла пойти в училище, а оттуда на геофак без экзаменов, этот одноклассник обогнал Тэма на три балла. И Тэм не занял ни одного места.

Правда, на геофак он всё-таки поступил, и безо всякого училища, и уже через год, закончив школу экстерном.

Но однажды – он уже закрыл две сессии и почти ни о чём, кроме учёбы, не беспокоился – ему случайно открылась правда. Правда о том, как подсчитывались на той олимпиаде баллы.

На самом деле у Тэма было на восемь баллов больше.

И казалось бы: что тут такого? Его соперник слился год спустя, и сейчас его главное призвание – быть душой компании, примерно такой же, как та, биологическая Тэмова мать. Усилия географички спущены в таз – или в недра земли, как угодно.

А Тэм? Он давно студент, на курс старше одноклассников, его ценят на кафедрах, и ему не надо подмазываться, как почти всем идущим на красный диплом…

Но тогда ему всё равно было очень больно. Больно от несправедливости.

Он предпочёл бы не знать или хотя бы не думать об этом. Но всё равно думал. И ненавидел школу. Никогда в жизни он не пойдёт ни в какую школу работать!!

И сейчас он будет думать о том, не она ли это сделала. Не Нинка ли утащила его доклад, не сожгла ли, чтобы он от неё не уехал.

Неужели всё так, как с упрёком говорила она? Что она для него на втором месте?

Да нет же! Чёрт с ним, с докладом, гори он в огне вместе с Москвой и всем миром, провались они в пропасть без дна и памяти!..

Дело не в этом. Дело в червячке. Маленьком червячке недоверия.

И ведь умел же он читать биографии. Целые биографии людей. Умел, хотя и старался этого не делать: неправильно, неэтично.

Почему вместо этого не мог он считывать мелочи?

Он любил Нинку. Любил так, что отчётливо видел себя окровавленным и недышащим – в ситуации, когда это могло бы спасти ей жизнь. Но героизм – одно, а совсем иное – дни, которые текут друг за другом и в которых тебя сводят с ума.

Он начал вспоминать. Удивительно, но раньше всё это не казалось ему ужасным или даже неестественным, потому что было неразрывно связано с ней. Друг Генка сказал когда-то: если ему нравится девушка, то нет у неё недостатков, она нравится ему в целом. И он не имел в виду, что недостатков не