Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 9

Эйб рассказал, как одному из его старших братьев, Барни — плотного телосложения, мощному красивому мужчине с короткими толстыми руками и суровым мясистым лицом бойца — серым, квадратным и добродушным, — пришлось раз за разом драться с гангстерами, которые приходили в его магазин снова и снова с требованием денег. Эти деньги торговцы района платили банде безропотно и регулярно за «защиту» — эвфемизм, за которым скрывались взятки и угрозы. Они платили взятки за то, чтобы бандиты оставили их в покое, и для получения хоть какой-то гарантии того, что в их магазин не ворвутся чужие, а их склад не будет однажды ночью разбит или разграблен. Барни встретил все эти угрозы жестким холодным взглядом и двумя каменными кулаками, которыми раз за разом избивал в мясо бандитов, приходивших пугать его: он был хорошим человеком, но страшным и диким бойцом, который познал искусство боя на самой суровой и жестокой арене на земле — на улицах города.

— И тут… Ох-хо-хо-хо! — тихо, мучительно сказал Эйб, поднял широко улыбающееся лицо и засмеялся. — Но как же этот парень любит подраться! Ты бы видел!

Они явно выбрали не того, когда полезли на него! Ох-хо-хо-хо-хо! Как он умеет драться! Как он любит драться! Ты бы видел! Знаешь, я видел, как он один раз уделал двоих бандитов… Ох-хо-хо-хо-хо-хо! Да! Это было обалденно! Они пришли туда, чтобы постращать его, и… О! Хо-хо! Хо! Ты бы видел! Он поднимает бочонок цинка, который весит под центнер, и разбивает его… Ох-хо-хо-хо! Об голову первого из этих парней…

— А что стало со вторым парнем?

— Ох-хо-хо-хо! Вот это было обалденно! Ты бы видел, как тот другой парень валил оттуда! Скажи-ка! Он чуть не вырвал дверь, убегая! Ох-хо-хо-хо!

Таковы были различные члены этого семейства, насколько Юджин узнал о них: каждый из них по-своему Пыл отмечен решительностью, яркой индивидуальностью и независимостью духа, закаленного их жизнью и драках, трудах и борьбе на городских улицах. И, что самое прекрасное, хотя все они были необратимо отмечены, изранены и закалены своей жизнью, ни одного из них она не сделала жестоким, бесчеловечным. В самом деле, как Юджин понял по поводу всех этих людей какое-то время спустя, все они очевидно обладали выдающимися качествами.

Вот, например: это была семья бедных евреев с Ист-Сайда, дети иммигранта, транжиры-сапожника и старой ортодоксальной еврейской женщины. Каждый из детей вынужден был проделать собственный нелегкий путь, сурово драться и бороться за выживание: в результате некоторые из них стали выносливыми неграмотными торговцами и механиками, другие успешными модистками и дизайнерами, а некоторые превращались в талантливых музыкантов, студентов, обладающих исключительным умом и способностями. Но все они, даже самые неграмотные, казалось, проявляли сильный естественный интерес и уважение к искусству, к научным и интеллектуальным достижениям.

И это обстоятельство — замечательное слияние в одной бедной еврейской семье элементов, показавшихся бы почти невероятными в семьях бедных рабочих или сельских жителей, которых Юджин знал раньше, — сочетание управленческих, коммерческих, художественных и научных способностей в одной бедной семье — было таким естественным для них, что Юджину лишь спустя годы оно показалось странным и замечательным.

LVI

Июнь принес Юджину благословенную передышку от занятий в университете. Лето шло к кульминации — жестокое, усталое нью-йоркское лето с его мертвым зноем, ужасной жаркой влажностью, умиранием всех надежд, печалью вечной памяти. И все же летние ночи в городе дарили торжественную радость, тишину мира, свет и человеческую покорность, которые так сильно отличаются от дикой радости и боли весны, печали осени, мрачного и сурового замедления души зимой. Тогда — в эти ночи убывающего лета — больше, чем в любое другое время года, был слышен всепоглощающий журчащий звук времени. Он был над каждым и вокруг каждого, одновременно близко и далеко, он был огромным и вездесущим, и неопределенным. Казалось, он дрожал где-то в верхних слоях атмосферы, над крутыми каньонами города, в гигантских взрывах тысяч его небоскребов, в роящихся миллионах его измученных, неловких живых существ, вечно ведущих свою отчаянную и обреченную борьбу в его горячих запутанных лабиринтах. Голос времени, забивавший весь уродливый шум этой измученной жизни, был непоколебим. Всеобъемлющий, отдаленный, мурлыкающий, казалось, он вобрал в себя все слухи земли, всю горькую краткость человеческих дней, суть его собственной вечности, и был сам вечен, неподвижен, бесконечен, независимо от того, какие люди жили или умирали.

Жители города слушали этот звук времени, и по вечерам убывающего лета их жизнь попадала под его чары. Впервые за много месяцев в ночное время на улицах слышались звуки тихого смеха, голоса прохожих были странно тихими, звуки жизни были всеохватывающими и журчащими, как само время.

Чувство умиротворения, покорности, тихой спокойной печали и радости было повсюду; это, возможно, было какое-то особое качество летнего воздуха, который набросил на насилие жизни города покрывало приглушенной гармонии, причем дух этого спокойствия, казалось, вошел в саму плоть и дух города, как-то усыпил лихорадочную кровь, нервные и истощенные тела его людей. Впервые за несколько месяцев их глаза были спокойными и вдумчивыми, утратили выражение ненависти и подозрительности, враждебности и недоверия. Их лица перестали быть такими напряженными, жесткими, торопливыми, и даже их языки потеряли свой запал резкого, грубого, оскорбительного насилия.

Эта огромная, журчащая тишина времени и печального бытия коснулась даже жизни молодежи. По ночам все еще можно было видеть группы молодых людей, идущих по улицам, но даже они каким-то образом стали спокойнее, чем обычно, с помощью этого заклинания времени. И в этих группах — слоняющихся бандах молодых людей, которые по ночам бродили по улицам города, скучковавшись по шесть-восемь человек, и которые стали настолько знакомой частью пространства, что больше не казались интересными, — изменения, которые сотворило это великое заклинание времени, пожалуй, были более заметны, чем где-либо еще.

Где же на улицах города песни молодежи? Где смех, дикое спонтанное веселье, страсть, тепло и золотая поэзия молодости? Где прекрасный парень Джейсон, который ищет собратьев и товарищей по вдохновенным приключениям, столь характерным для молодежи, — гордый, бессмертный образ того, чего все мы желаем, пока молодые: где это все? Где благородные мысли и пыл молодых людей, жестокое и горькое отчаяние, гордые и глупые надежды, великие мечты и музыка, мимолетные и невозможные мечтания — все, что делает молодость такой милой и желанной, что подкрепляет веру человека, — где было все это у молодых людей, бродивших по улицам города?

О,