Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 10

ничего этого не было. Несчастные, желтушные, темные, дочерна загорелые существа — эти молодые люди обладали грубыми языками совершенно без костей и уродливыми язвительными глазами, и казалось, что эти печальные кучки молодежи — сама смерть посреди жизни. Они, казалось, уже появились мертворожденными из чрева матери и сразу выскочили в мир городских улиц и перекрестков, в грубость и насилие многоквартирных домов, чтобы с горечью пытаться укоренить свою скудную жизнь в голой скале, вяло прокладывать себе путь по городским тротуарам со своей унылой флегматичностью, слабо подражать объектам своего приземленного идолопоклонства, из которых самый героический был гангстером, самый умный был сутенером, а самый остроумный — каким-нибудь бродвейским клоуном.

Как часто можно было видеть их, слышать их, отворачиваясь от них из-за усталости и отвращения, пока они бродили по городу ночью: скудные группки долговязых парней в одних рубашках, полные страха и беспокойства; они пинали и переворачивали урны в качестве пародии на безрассудные подвиги, требуя хриплыми голосами одобрения, изощряясь в жалком и невеселом стремлении к остроумию, наиболее блестящие фрагменты которого заключались в следующем:

— Э-эй! Эдди!.. Мать твою Иисусе Христе! Э-эй вы, парни!.. А ну па-ашли давай!

— А-ха, че за спешка? Э-эй! Слышь, парни! Джо торопится!.. Кто за такси-то платит, эй?

— Иисусе! Че вы там копаетесь! Вы, парни, па-ашли!

— Э, да ла-адно, ха-ха-ха! Че за спешка?.. Пожар, что ли, ха-ха-ха?

А теперь, во время этих волшебных ночей увядающего лета, даже эти хриплые голоса, жалкая бесплодность слабых шуток, скудная и малоосмысленная речь, состоящая почти полностью из нескольких грубых криков и хриплых проклятий, повторявшихся раз за разом невыносимо, невероятно, с идиотской монотонностью, — все это, лишенное корней, напуганное, кошмарное одиночество молодых жизней детей асфальта, — тоже было как-то поймано в ловушку великого трагического молчания, заклинания времени и претерпело волшебные изменения, так что даже невероятное, подавляющее уродство городской молодежи приобрело печальное качество жалости и скорби.

Пришел август, и с ним уже усталое и тревожное предчувствие осени — вдох, аромат, какая-то нотка — что-то, говорящее об окончании лета, предваряющее острое ощущение, обещание путешествия. Что это было? Это был один из тех странных и тревожных запахов, хорошо известных в Америке, из которых соткана вся наша жизнь, в котором мы жили и дышали, который остается у нас в крови, но для которого у нас не найдется описания. Это, так или иначе, запах городов, городов, городов — в вечерний опаленный час в конце каждого уходящего дня — запах вечерней тишины, и покоя, и моря в гавани. Это запах старого усталого леса: теплый, смолистый, знойный, каким-то образом попадающий в самые недра наших душ, — странный безымянный аромат печали и радости; запах деревянных трибун бейсбольной площадки, старых изношенных аттракционов луна-парка, по которым с утра до вечера топают миллионы ног; это запах такси, ангаров, где стоят автомобили, выцветшего плюша сидячих вагонов в поездах, запах мостов, и старых причалов, и пирсов, вымазанной горячей смолой кровли, дегтя, разлитого на улицах, истомы лета, окончания тишины, тихой и спокойной летней печали воспоминаний, когда мы воскрешаем в памяти юность, голос отца на ночной летней веранде, запах виноградных лоз и созревших ягод, визг тормозов и остановку трамвая на холме над домом отца; это запах знания о том, что все это потеряно: отец мертв, детство прошло, и еще один год, первый год в огромном человеческом рое большого города, закончился — и это знание о горькой краткости человеческих дней каким-то образом смешивается с запахом моря в гавани, освежающим вечерним ветерком, гудками кораблей, и, так или иначе, бог тает как, с невыносимыми острыми ощущениями, предвкушением и обещанием неизвестного путешествия.

И с этим дыханием осени и обещанием путешествий до Юджина дошли вести, что Старвик был в этот момент в городе — он планировал пробыть здесь какое-то короткое время на пути в Европу. В это же время в городе оказался Джоэль Пирс, и Юджин возобновил знакомство, начавшееся в Кембридже и прервавшееся в промежутке между сессиями.

LVII

Он никогда не встречал никого из родственников Джоэля Пирса, но однажды около семи вечера, когда он только что вернулся к себе в комнату из университета, Джоэль позвонил ему, и, сказав, что его отец сейчас в городе, спросил Юджина, не хочет ли он пообедать и сходить в театр вместе с ними. Он обнаружил, что Джоэль и его отец уже ждали его в холле отеля. Мистер Пирс был человек лет пятидесяти, удобно одетый для жаркой погоды в легкий черный костюм, приятно старомодный, просторный, вызывавший ассоциации с какой-то величественностью, достоинством, а также со старшим, более спокойным поколением, любящим изысканные развлечения. Он был совершенно глух — настолько глух, что ему приходилось использовать небольшой слуховой аппарат в виде наушника, — но его речь и манеры, как и его одежда, были легкими, дружелюбными и в то же время говорящими о выдающемся авторитете и значимости.

Он привел обоих юношей на обед в «Лафайет» и заказал щедрую трапезу с легкой уверенностью «человека мира», который дает всем вокруг радостное чувство безопасности и благополучия. Для Юджина это был незабываемый опыт.

Прекрасный ресторан — пожалуй, лучший из всех, какие Юджин видел в своей жизни, — французские официанты, вкусная еда, красивые женщины, хорошо одетые, процветающие, стильные мужчины и приятное усталое томление увядающего дня, волнение и предчувствие грядущей ночи коснулись его с чувством радости и неуловимого ожидания. Он чувствовал себя так, как никогда не чувствовал раньше: это странное, соблазнительное обещание, которое город раздает жителям к вечеру, в конце дня, полного кошмарной летней жары, и которое так странно смешивает в себе печаль и восторг, одиночество и обещание дикой радости.

И вдруг все кошмары, жара и одиночество этого дня были забыты. Он забыл слепой ужас человеческого роя, проталкивающегося через лабиринты яростных улиц. Он забыл ощущения утопающего в потоках влажной плоти, среди бледных, взмокших, страдающих лиц, которые появлялись из ниоткуда, из изнуряющей жары, и снова погружались в плывущие в жарком мареве пространства роящихся улиц, в которых жизни людей казались даже более бессчетными, чем песчинки на пляже у моря, и более слепыми, потерявшимися и ужасно одинокими, чем жизнь безглазых ползучих созданий, что вечно слепо бороздят мутный ил на огромном дне морском.

Старый добрый алый свет вечерней зари снова наполнил его сердце дикими пророчествами, огромной и тайной радостью, и широкий шаг наступающей ночи снова оживил, во всей их магии, детские мечты Юджина о зачарованном городе, живущих в нем великих мужчинах