Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 81

В «Режанс»:

По поводу цитат — практика «хороших» писателей девятнадцатого века состояла в том, чтобы непременно украшать свои творения аккуратными узорами цитат. Эта практика все еще сохраняется в большой части «правильных текстов» и в настоящее время — то есть в эссе и передовицах «Атлантик Мансли», «Зрителя», «Харпера», «Века», «Лондонского Меркурия» и т. д. Меж тем привычка использовать цитаты, как правило, порочна, потому что она часто даже не имеет достойную цель заимствовать у более талантливых и великих людей энергию и ясность, которых нет у нас самих, а служит своего рода дипломом, сертифицирующим наличие у нас культуры, т. е. так называемой культуры, состоящей в нашей способности цитировать вырванные из контекста куски Лэмба, Диккенса, Джона Китса, Браунинга, доктора Джонсона или Мэтью Арнольда. Искажение, которому подвергается оригинальная гибкость ума благодаря этой привычке, не поддается исчислению. Писательство превращается в светский раут псевдо-учтивости: сначала поклонись Лэмбу, потом передай эстафету Диккенсу и, наконец, дойди до лорда Теннисона с изящным жестом.

Фраза «удачная цитата» является одной из самых вводящих в заблуждение фраз, которые кто-либо когда-либо придумал. Большинство цитат, кроме того, что они в принципе «удачны» для любой цели, отличаются абсолютной бездарностью, которую обычно проявляет политик, когда, поговорив в течение двадцати минут на тему никарагуанского вопроса, вдруг заявляет: «Это напоминает мне маленькую байку, которую я слышал на днях. Кажется, там были два ирландца, чьи имена были Пэт и Майк», а затем снова переходит к обсуждению международных отношений, после того как его бьющаяся в конвульсиях аудитория несколько придет в себя.

Европа и Америка все еще слишком далеки друг от друга. «Бесконечный» день слишком долог, шесть дней это слишком долго. Для интенсивности впечатлений — сравнить и наблюдать их существенную разницу…

Результаты: Мы должны приблизить их друг к другу… Как английский и французский языки, как Дувр и Кале. Вещи, которые важны в нашей жизни, почему-то мы не можем вспомнить так легко. Я жил глубоко, интенсивно, ярко и в целом, можно сказать, несчастливо, в течение шести месяцев. Некоторые люди говорят, что это все, что имеет значение. Я не думаю, что это так. Но самые важные вещи мы не можем вспомнить так легко.

Мне очень интересно это подавляющее смутное представление о Ней. Я люблю ее, я думаю о том, чтобы увидеть ее снова, с чувством чуждости и удивления, но у меня нет никаких мыслей насчет того, на что это будет похоже или что произошло в прошлом. Почему мы не можем вспомнить лица тех, кого мы любим? Это правда: их лица сливаются в тысячи оттенков и форм, и образов в ту же секунду, как только мы пытаемся поймать их в нашей памяти. Это только лица незнакомцев мы помним хорошо и твердо. Почему так?

Никогда множественность и разнообразие вещей не причиняли мне таких неприятностей, как за последние шесть месяцев. Но я никогда не был настолько уверен в убеждении, что наша жизнь может обойтись всего лишь несколькими самыми важными вещами и что каждый из нас должен найти их и начать строить свои заборы.

Все творение есть построение заборов.

Но всегда будут более тщательное изучение, более острые чувства, более глубокие ощущения от жизни; и никогда не будет конца любопытству!

Плоды всего этого созреют позже. Я должен думать. Я должен пропустить все это через себя и смешать с Америкой. Я много всего зафиксировал на бумаге. Но бесконечно большая часть впечатлений находится в моем мозгу и крови.

Шоу дурак, когда он пишет о Наполеоне, потому что он ненавидит Наполеона и хочет показать его смешным. Но Шоу герой, когда пишет о Цезаре; Цезарь Шоу является лучшим Цезарем из всех, про которых я читал. Тут он побил даже Шекспира. Именно так Цезарь и выглядит (Неаполитанский музей), я уверен. Я уверен, что Цезарь был именно таким.

Но все-таки было ошибкой предполагать, что Наполеону по́дали волосы в супе!

Панихида. Почему мы несчастны? У меня нет необходимости завидовать славе этого человека, как и умению одеваться в той же манере, что и этот человек. Я нынче обнажен, как печаль, и все, что я спрашиваю, это: «Почему мы так несчастны? Почему мы несчастны?»

В стране моего отца еще есть люди с тихими глазами и медленными, любящими, добрыми лицами.

LXXVI

Около четырех часов пополудни, в канун нового 1924 года, когда Юджин входил в Лувр, он встретил Старвика. Старвик был, как всегда, элегантно одет в небрежный, отлично пошитый коричневый твидовый костюм. Он по-прежнему носил с собой трость и крутил ее лениво, спускаясь по ступенькам. Он сохранил свой прежний облик, полный скуки и томной, почти женственной, грации, но вместо рубашки теперь был одет в блузу в русском стиле из мягкой синей шерсти, которая облегала шею сладострастными складками и была расшита какими-то малиновыми ромбиками по вороту.

На мгновение, на полпути вниз по серым каменным ступеням, изношенным и выдолбленным, как бывают изношены и выдолблены древние европейские ступени мягким непрерывным вечным потоком ног, пока остальные люди толпились вокруг него, он остановился; его приятное румяное лицо и раздвоенный подбородок со смутным беспокойством поднялись к этому залитому мягким светом древнему небу, уже быстро темнеющему в лучах раннего зимнего заката.

Как всегда, Фрэнк был великолепен, с этой своей блузой a la russe и выражением непостижимой печали на лице, еще более таинственным и романтичным, чем когда-либо. Даже на этой чужой территории, в другой стране, он, казалось, незамедлительно завладел всеми окрестностями с королевским достоинством. Такой далекий от образа чужака, иностранца или простого туриста, Фрэнк, казалось, принадлежал этому парижскому пейзажу более, чем кто-либо. Он был, как будто кто-то очень хрупкий, редкий, и изысканный, и уставший от мира — Альфредде Мюссе, или Джордж Мур, или молодой Оскар, или Верлен — только что вышедший из Лувра, и все вокруг, казалось, принадлежало ему.

Огромный центральный двор Лувра, парящие крылья этого гигантского изящного памятника, идеально спроектированные перспективы Тюильри перед ним, исчезающие в тумане и мягком сереющем свете — весь этот пейзаж, со всем его пространством, и силой, и призрачным воздушным изяществом, одновременно такой же сильный, как древнее зубчатое время, и такой же тонкий и призрачный, как музыка спинета, — все это вместе тянулось в гармоничном движении, полное простора, и величия, и изящной красоты, чтобы образовать подобающий фон для блистательной личности Фрэнсиса Старвика!

Даже