Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 80

День был самым ужасным из типично европейских дней. Нечто за пределами понимания: мокрый тяжелый воздух, который ослабляет душу, поселяет кусок неперевариваемого свинца в солнечное сплетение, угнетает и утомляет тело, и каждый человек, кажется, несет себя, как тяжелую свинцовую чушку, через густой мокрый парящий воздух с каким-то ужасным страхом, волнением, безнадежностью, и ждет только лишь известий о каком-то дальнейшем горе, неудачах, унижениях и пытках. Всех одолевает усталость, проникающая в каждую извилину мозга, которая оставляет человеку разве что надежду на лучшее и светлое будущее, но надежду без веры или убеждения.

Серая депрессия влажных зданий. Ужасно нервничающие, мелочные французы роятся, сигналят, бегают по узким улочкам и тротуарам шириной меньше метра, в то время как тяжелые автобусы, как огромные жуки, ползут мимо…

Глава ПАРИЖ, или Итак, вы собираетесь увидеть «Париж»? (Возможно, из этого можно будет сделать пьесу для публикации в журнале).

Вечный страх углов: ты выходишь из-за угла на открытое пространство, и там тебя поджидают, готовые наброситься на тебя, тяжелые ползущие автобусы, раздражающие автомобильные гудки и т. д.

Глава, которая будет называться «Арифметика души».

Музыка становится более глубокой, как и страсть.

Все наши сердца наполнены вами, все наши души теплеют благодаря вам, все наши жизни бьются и дышат для вас, и странное ощущение нашего пульса ритмично пробегает через нашу кровь для вас, в бессмертной и нескончаемой жизни.

Воскресенье. Встал в полдень, приводил себя в порядок, купался и т. д. Обед в «Casenave». Пошел смотреть на работы Делакруа в Лувр: в его картинах есть что-то чрезмерно богатое и кровавое! Обратите внимание, по-моему, все французы любят рисовать кровь (Делакруа). Затем киоски вдоль Сены: нашел только мусор. Отправился в «Lipp» («У Липпа»), взял пива и сервелата, затем обратно в отель, где работал с 6:30 до 10:30. Пошел ужинать в «Taverne Royale». На обратном пути прогулялся через Вандом и Рю-Сент-Оноре… В отеле почитал немного и работал с 1:00 до 3:00 — итого 6 часов сегодня.

Ночь воскресенья. Я чувствую себя подавленным — сегодня вечером опять был неприятно поражен тем, как много всего вокруг. Я должен принять какие-то решительные меры. Вновь обнаруженная паутина улиц за куполом собора ввергает меня в депрессию.

Чей угодно ум устанет с такой проблемой, как у меня: постоянно ходить кругами по своим следам, постоянно чувствовать себя в ловушке примерно одного и того же окружения, из которого, кажется, на данный момент нет спасения.

Европейский характер — это характер человека, который познал контроль, — то есть, другими словами, безразличие… Каждый пишет свою книгу, не беспокоясь о том, что написали все остальные, — он читает мало, или если и читает много, это все равно только мелочь, чайная ложка в океане текстов, который заливает нас… Вы только вообразите себе Анатоля Франса… с его-то репутацией всеведущего… изящно копающегося в книжках тут и там, среди киосков и развалов Сены! Перспектива пойти таким путем наполняет меня ужасом и усталостью — как, кажется, и Поля Валери, — но мне не хватает его сил сопротивляться. Я должен идти этим путем… и если я иду, то снова и снова не могу держаться от них подальше.

Все больше и больше я убеждаюсь: чтобы быть великим писателем, человек в определенном смысле должен быть полным ослом. Я читал про Толстого, что он не читал никаких газет, что он удалился в глушь и жил среди крестьян в течение семи лет и что в течение шести лет он ничего не читал, кроме романов Дюма. Тем не менее такой человек мог писать великие книги. Я почти уверен, что из-за этих своих выходок он и писал так здорово!

Бернард Шоу, один из наших пророков в настоящее время, которого почитают, вплоть до настоящего идолопоклонства, множество людей — они считают, что он знает все или почти все.

Из того, что я был в состоянии вычленить насчет его пристрастий в чтении из его собственных произведений, я могу быть уверен, что он читал Шекспира — не очень тщательно, Ибсена очень тщательно, одну книгу Карла Маркса, которая произвела на него глубокое впечатление, трактаты фабианского общества и труды мистера и миссис Сидни Уэбб.

Существует всегда тот момент, когда мы должны начать писать. Всегда эти сотни, тысячи, эта борьба, и мы встаем, расхаживаем, садимся… Это кропотливая неровная работа. Во время того, как мы фактически пишем, кто еще, кроме нас самих, может помочь нам? Можем ли мы вспомнить содержимое 20 000 прочитанных книг? Можем ли мы зависеть от чего бы то ни было, кроме нас самих?

В «Режанс»:

Некоторые тривиальные слова и фразы «западают» в мозг, их невозможно забыть, они возвращаются снова и снова, даже когда уже много лет прошло. Сегодня слышал старые голоса, старые песни, мимолетные забытые слова, которым уже двадцать лет: моей мамы и моего отца, и летние голоса постояльцев на крылечке, а больше всего Динвуда Блэнда, когда он сидел на уютном заднем дворе своего дома в Норфолке, со стаканом спиртного в руке, и его глаза были слепо устремлены на блестящие, мерцающие воды Хэмптон-роудс, слепо глядели на белый проплывающий мимо корабль. Его тонкое, старческое, злое, странно привлекательное лицо хранило гримасу горечи, отвращения и усталого разочарования в жизни; и вот он все время говорил:

— Мой папа был ученый лодырь.

И теперь, в течение всего дня, звук этих слов звенит и отдается эхом в моей голове, и я уже не могу слушать ничего больше. И, сидя здесь, я чувствую себя совершенно как Колридж, когда первая рифма стихотворения «Юность и старость» пришла к нему (10 сентября 1823, в среду утром, в 10:00): «Рифма, — говорит он, — которая просвистела „dia egkefalou“ (прямо по диаметру моего мозга), жужжа, как шмель», и т. д.

Так же и со мной, весь день — и навязчивая фраза Динвуда Блэнда о своем отце теперь превратилась вот во что:

Мой папа был ученый лодырь,

Мамаша — та и вовсе пьянь,

Сестренка Нелли животом сверкала,

Хотя была порядочная дрянь.

Братишка Пит взял и во флот подался,

Братишка Хэнк взял и трепак схватил.

Сестренка Энн вся в синяках ходила,

Все потому, что папа наш ученым был, —

и т. д.