Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 78

Между прочим, кроме этой пресловутой «другой стороны» есть миллион еще других сторон. И хотя «Бэббитг» может порой казаться слишком жестким, реальные истории, которые могут быть написаны об Америке, заткнут «Бэббитта» за пояс, будто он книжка для невинных малышей, которую можно разве что читать в школе на Рождество для развлечения вместе со сборником «Рождественские гимны» и «Excelsior». Писатель, который больше всего отражает странность и разнообразие этой жизни, — на мой взгляд, это Шервуд Андерсон. Или он, по крайней мере, был таковым. Я думаю, что он стал слишком вычурным с тех пор, как написал «Вайнсбург, штат Огайо».

Французский писатель, который бы сказал, что в жизни французов нет никакого реального разнообразия, потому что все они ставят на стол красное вино, постоянно сидят за столиками в кафе, сплетничают и заводят любовниц, немедленно прослыл бы дураком. Тем не менее американский писатель абсолютно серьезно может критиковать свою страну за стандартность и банальность на не менее нелепых основаниях, а именно — что большинство американцев методисты или баптисты, демократы или республиканцы, члены клуба «Ротари» или же «Кивание».

«Бэббитг» — очень интересная книга. Но я считаю, более чем вероятно, что какой-нибудь немецкий писатель с талантом, подобным таланту Синклера Льюиса, мог бы точно так же написать книгу под названием «Шмидт» или «Бауэр», и она стала бы не менее типичным портретом немецкого обывателя.

Вы хотите знать, как выглядит джентльмен? Его гораздо легче описать, чем пресловутого «Бэббитта».

Вторник — 23 декабря 1924 года: тайна раскрыта! Сегодня, в Американской Библиотеке, выяснилось вот что:

«Время — то измерение мира, которое мы выражаем в формулировках „до“ и „после“ — временная последовательность одинаково пронизывает и ум, и материю».

Время есть форма внутреннего смысла, а пространство есть форма внешнего смысла.

Теория относительности — единицы времени одновременно во времени и пространстве есть не точки и не моменты — они есть моменты в истории точки.

У. Джеймс[29]. В некоторой ограниченной области продолжительности, известной как «правдоподобное настоящее время», существует прямое восприятие временных отношений. После того, как некое событие прошло период «правдоподобного настоящего», оно может оставаться в сознании, только будучи зафиксированным репродуктивной памятью. Джеймс — «Объект памяти есть только объект, представляемый в прошлом, с которым связана эмоция веры».

Временной опыт делится на три качественно различных интервала: вспоминаемое прошлое, воспринимаемое правдоподобное настоящее и ожидаемое в будущем — с помощью трехчастного разделения мы можем интегрировать наших нынешних себя во временной поток нашего собственного опыта.

Организуя временные порядки прошлого с временными порядками будущего, мы можем построить временной порядок наших правдоподобных настоящих и их содержание.

Таким образом, время уходит своими корнями в опыт и в то же время представляется неким измерением, в котором опыт и его содержание должны быть организованы. А значит, сущность, «материал», из которого состоит время, это опытные данные.

Парадоксы Зенона. Ахиллес никогда не успеет сюда, всегда будет «почти», так как на его пути бесконечное количество отрезков.

Летящая стрела не может оставаться ни там, где она есть, ни быть там, где ее нет.

Эти вещи не связаны с пространством и временем, но со свойствами бесконечных множеств и плотных множеств («Americana»).

«У Вебера», полночь: официанты в «Вебере» стоят кучкой в своих черных пиджаках и белых, тщательно прокипяченных рубашках…

Все вокруг огромных зеркал, и все отражаются в них — на мгновение, рассматривая эту странную картину, я подумал о времени!

Ужасное однообразие французов. «У Вебера» в полночь некоторые французы в вечерних нарядах. Тяжелые веки, болтающиеся ноги. Вид вымученного жизнелюбия.

И тут в кафе заходит несколько «парижанок». Боже мой! Господи боже мой! Всех размеров и форм, и все же непригодны ни для чего другого в мире, и нехороши в том, чем они занимаются. Текстура размалеванной кожи как будто эмалированная, резкие скупые линии носов, зато шикарный стиль пальто, платьев, причесок, нарисованных бровей, и т. д.

Существует раздутый миф, что «латиняне» — романтические личности. Это правда, что они обладают качествами, которыми мы не обладаем, и таким образом, мы переоцениваем их.

Есть много мест в мире, где жизнь достигает большего разнообразия, интересности или глубины, чем в Париже (а именно Нью-Йорк, Лондон, Вена, Мюнхен). Тем не менее очень многие американцы переезжают в Париж, потому что они уверены, что это мировой центр создания интеллектуальной и культурной репутации.

Для писателя проще создать себе репутацию во Франции, чем в любой другой стране. Многие французские писатели имеют очень респектабельную репутацию, при этом в других странах над ними бы разве что посмеялись. Например, Анри Бордо. Некоторые американцы, которые изучают французскую литературу, думают, что он выдающийся писатель. Его имя имеет прочную, респектабельную репутацию. На обложке всех своих книг он печатается как «член Французской академии». Но вы вряд ли найдете хоть одного интеллектуала в Америке, который бы замолвил доброе словечко за Гарольда Белла Райта[30]. Тем не менее Гарольд Белл Райт, может быть, и не гений, но он лучше как писатель, чем Анри Бордо. Если вы не верите, прочитайте их. Американцы очень несправедливы по этому поводу.

Как тут протекает жизнь: в 6:10 утра уличные фонари Парижа гаснут. Я сижу в небольшом круглосуточном кафе на Гран-Бульваре, напротив Рю-Фобур-де-Монмартр и смотрю, как рассвет расползается по небу за громадой Монмартра. Сначала широкая полоска сине-серого… потом полоска фиолетового света. Можно увидеть чистую и четкую линию между двумя цветами. А тем временем мимо пролетают грузовики, груженные прессой: «Ашетт» («Hachette»), «Маленький парижанин» («Le Petit Parisien»), и т. д.

В баре гремят свинцовые дырявые монетки: пяти-, десяти- и двадцатипятисантимовые. Таксисты пьют кофе с ромом, что-то обсуждают своими громкими, хриплыми, грубыми голосами. Блондинка-проститутка, вечно неспящий артефакт здешних кварталов и улиц, потягивает густой горячий шоколад, хрустит твердыми круассанами. Ветеранша миллиона любовных сражений, хорошо известная, доброжелательная, но обделенная победами, хриплая от беззакония и мудрости. Чума на тебя, Марианна: ты ужасно расстроила monsieur le Président[31]! Третий легат Иностранного легиона носит перевязь из-за тебя!

Темноглазый парень, масленый и влюбленный, сладко облизывает проворным языком нарумяненное лицо его девицы: с удушливым сдавленным смехом, мокрыми поцелуйчиками и разговорчиками он обхаживает ее; она отвечает тихим придушенным шепотом, внезапно переходящим в пронзительный взвизг неприличного веселья.

Утром гремят банки, шуршат на тротуарах обертки. С сочным перезвоном и полым перестуком проезжает фургончик «Парижского молочника». Вдруг визг тормозов: везде и всюду стон и скрип и рявканье разгоняющихся двигателей.

На другой стороне улицы в слабом