Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 75

родился в 1900 году — то есть мне сейчас 24 года. Достигнув этого возраста, я думаю, лучшее произведение на английском было написано Джеймсом Джойсом, это его «Улисс». Также я думаю, что лучшая баллада — это «Лепанто» К. Честертона. Лучшие стихотворные повести у Джона Мейсфилда, в частности «Маляр», «Река» и «Вдова с Бай-стрит». Самый продуктивный писатель, написал больше всего — Арнольд Беннетт. Лучшие эссе — у Беллока. Самый невероятно дотошный реалист — Теодор Драйзер. Самый тщательный выбор и неизменно компетентный — Голсуорси. Лучшая пьеса в стихах — «Плейбой из западного мира». Лучший журналист — Синклер Льюис.

Самый тонкий критик — T. С. Элиот. Критик с наибольшей силой и авторитетом — Генри Луис Менкен. Самая лучшая женщина-писатель — Мэй Синклер; следующая после нее — Вирджиния Вульф; следующая после нее — Уилла Катер.

Вечер среды — 26 ноября 1924 года. В полночь поужинал в «Chez Marianne» — «У Марианны». Первый день, когда я не работал, за последние две недели, но я собираюсь еще поработать дома, после ужина. Подъем в 12.30 сегодня, так как вчера вечером почувствовал себя плохо, пошел в банк, зашел на почту, но почты не было… написал и послал письма маме и в университет. Разговаривал с молодым человеком в банке о Швейцарии, пообедал в «Taverne Royale»[17], поехал в такси на площадь Вогез… Ходил в музей Виктора Гюго. Потом гулял вокруг площади, потом вернулся в Карнавале. Также был в Национальном архиве… Узкие улочки, узкие тротуары, большие автобусы, такси, автомобили, велосипеды, грузовики, злобные обыватели, болтающие и вопящие, ужасно утомили меня…

Просмотрел утомляюще огромную кучу книг в книжном магазине, вышел совершенно разбитым. Купил две книги. Потом поехал в такси на Рю-де-Тампль и далее домой через пробку на Рю-де-Риволи. Женщины, перебирающие какой-то дешевый хлам на Самаритэн. Потом домой в гостиницу, вымылся, пошел и выпил в «Deux Magots»[18] два аперитива, затем «Аполло Ревю». Не так плохо, как некоторые, — одна или две хороших песни, — но, конечно, в целом довольно глупо.

Четверг — 27 ноября 1924 года. Этой ночью проработал до пяти утра. Завтракал в «Drouant» — очень богатый, в красных тонах, ресторан, заполненный деловыми людьми, обсуждающими «les Anglais, les Américains»[19], и какие-то «cinq cent mille francs»[20]. Меню в «Drouant»: холодный бульон, ромштекс на гриле «avec des pommes soufflées»[21], «a fond d'artichaut Momay» (заправка из сыра и сливок и молодые побеги артишоков — ужасно вкусно!), кофе и полбутылки вина «Nuit St. Georges» за 4 франка; всего 44 франка.

За одним столиком сидят трое французов… им 50 или даже больше… четвертому за 40… один с черной бородой — угольно-черной, аккуратно подстриженной, выбритой вокруг челюсти… другой крупный, выделяющийся джентльмен — с седой бородой и прической помпадур — серые стриженые усы… яркие нервные серые глаза с покрасневшими белками… руки белые, полные и постоянно постукивают по столу, в то время как на лице улыбка — говорит вежливо… Еще у одного красное, какое-то корявое, сатанинское лицо — яростно набрасывается на дорогую еду и вина, гладко выбрит… Наконец, более молодой — черные волосы, черные усы… тихо улыбается, мягкий, симпатичный. В его внешности насыщенные цвета. Лицо богатого красного оттенка, тоже какое-то сатанинское, но привлекательное, не то чтобы неприятное… стриженые каштановые усы и этакий пышный помпадур каштановых волос — галльский тип.

Некоторое время спустя; сидел в кафе перед Магазэн дю Лувр и Пале-Рояль. Услышал какой-то высокий, ровный, монотонный звук, который щекочет ухо, как динамо. Это пробудило во мне воспоминания об огромных локомотивах в депо Алтамонта… со свистом выходит пар (возможно), и их двигатели производят вот такой же тихий, щекочущий ухо шум.

Вторник — 2 декабря 1924 года.

Дурацкие литературные анекдоты:

Молодой манерный голос гарвардского Джонни: «О! Просто бесценно! Ну разве вам не нра-а-авится это? Ах, как это дивно!» и т. д. — тут он говорит, что сказал Оскар Уистлеру и что ему Уистлер ответил.

Только люди с определенным типом ума собирают такие анекдоты — ума бледного, слабого, приземленного, искусственного, безнадежного, проигрывающего — вот, например, Джоэль Пирс любит такие. Первый раз я услышал их в Гарварде, и боже мой, какими же я считал их искусными рассказчиками (кстати, по-французски что «Raconteurs»). Боже, какой же зеленый юнец я тогда был! «Вы будете, Оскар, вы будете», и все остальное в том же духе! Сегодня, сидя на террасе в «Taverne Royale», я решил состряпать несколько собственных подобных анекдотов. Вот они:

«Однажды, когда Уистлер стоял перед окном на улице Сент-Джеймс (Святого Джеймса), любуясь видами моста Баттерси, к нему подошел Оскар Уайльд, который шел в противоположном направлении.

— Вы, конечно, не святой, но вы будете, Джеймс, вы будете! — сказал Уайльд с щедрой импульсивностью.

— Боже мой, — отметил неподражаемый Джеймс и невозмутимо поправил монокль, — какая жалость, что не я это сказал!»

«Однажды в июне Анатоль Франс пошел в гости в студию Родена, дабы позавтракать со скульптором. В беседе речь зашла о ранних греческих примитивах, и Роден заметил:

— Некоторые писатели имеют много, что сказать, но при этом обладают жестким, неприятным стилем. Но наш стиль, дорогой Мастер, восхитителен.

— А вы, Мастер, — иронически осведомился Франс, пристально смотря на прекрасное тело Мыслителя, — с каких это пор вы стали критиком?

В порыве смеха, который последовал за этой репликой, Роден был вынужден признать на этот раз, что он в тупике и ему нечего ответить».

«Молодой актер, который был, надо признать, более одарен амбициями, чем талантом, в один прекрасный день бросился взволнованно к сэру Генри Ирвингу во время репетиции „Гамлета“:

— Мне кажется, сэр, — закричал он без всяких предка ригельных объяснений, — что некоторые актеры разрушают свои роли тем, что переигрывают!

— А некоторые, — заметил сэр Генри, после ужасной паузы, — недоигрывают».

«Однажды сэр Джеймс Барри обнаружил Бернарда Шоу обедающим в Атенеуме. Мэтр несколько уныло смотрел на раскиданные в сомнительном беспорядке овощи, которые украшали его тарелку.

— Я слышал, вы работаете над новым произведением, — заметил Барри, иронически разглядывая содержимое тарелки.

На этот раз Г. Б. Ш. было нечего ответить».

И чем плохи эти анекдоты?

Совет молодому американцу о том, как писать Книжные обозрения в «Нью-Йорк таймс» в классической, простой, богоподобной манере Анатоля Франса: «Новая книга мистера Генри Сприггинса, которая сейчас находится передо мной, на моем столе, наполняет меня опасениями. Автор молод и нетерпим к простым вещам. Он полон талантов, но также полон гордыни и не имеет