Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 7

удивительным хладнокровием, как нечто само собой разумеющееся, и начали действовать с замечательным спокойствием, быстротой и несуетливой точностью, о которых Юджин часто думал в последующие месяцы. Эта ситуация раскрыла ему некое тайное знание, неочевидную серьезность работы персонала отеля, а кроме того, показала, сколько знаний, способностей и решительности может скрываться за сколь угодно неумелым и глупым видом человека.

Юджин посмотрел на часы над стойкой: было десять минут четвертого утра. В течение двадцати минут приехали машина скорой помощи, врач и два санитара с носилками; врач, молодой еврей с маленькими усиками, спокойно и небрежно прошел в комнату с вдетым в уши стетоскопом.

Юджину показалось, что Апшоу был уже мертв! Его лицо окостенело до мертвой мраморной жесткости… Но после минутного осмотра врач спокойно поговорил с двумя санитарами, они поставили носилки на пол и положили на них высохшую фигурку. Когда они начали выходить из комнаты, руки Апшоу с каждым их шагом начали сухо и гротескно дергаться и мотаться; еще одно приказание от врача, и санитары снова положили свою ношу на пол, врач быстро опустился на колени, развязал галстук на воротнике Апшоу и свободно связал ему запястья. Тогда все они вышли, и Марта с ними, неся в руках шляпу Апшоу.

Она поехала в машине скорой помощи в больницу, которая находилась всего в нескольких кварталах от Пятнадцатой стрит. Роберт и Юджин отправились следом на такси; на улицах не было ни одного человека, здания и тротуары имели особенно жесткий, голый, угловатый вид, который бывает рано утром. Молодые люди ждали внизу, в маленькой комнате, пока в пять с небольшим утра Марта не спустилась, чтобы сказать им, что Апшоу только что умер.

Тогда Юджин оставил Роберта и Марту в больнице и пошел пешком обратно в отель. Улицы были еще пустынны, но на востоке занималась первая полоса утреннего света, холодная, серо-стальная, резкая, острая и чистая. Начинался день, и Юджин услышал грохот и звон тележки молочника, цокот копыт и стук колес у него за спиной на безлюдной улице.

LV

Если жесткие и прочные очертания характера Эйба в это время пока еще не полностью возникли из липкой массы неясных стремлений, в характере его матери не было никакой нерешительности и неопределенности. Ее характер был однозначным, как золото, и прочным, как камень.

Мать Эйба была уже старухой, с мощными и грубыми чертами, типичными для пожилой еврейки: она была почти беззубой, одинокий почерневший зуб печально торчал в центре ее ввалившегося рта; усталое сморщенное лицо словно вырезано из камня, покрыто морщинами и бороздами бесчисленных печалей; нос мощный, похожий на клюв, и сильный, судорожно сжатый рот. Лицо-маска, подобная самой судьбе, вырезанная и сделанная для панихиды, для плача вечного горя. Лицо этой старой женщины могло бы служить не только олицетворением всей истории ее расы, но и олицетворением всеобщей женщины — не женщины с ее эфемерной молодостью, мимолетными ловушками волос и кожи, сочным взрывом розовых губ, плавными изгибами и округлостями — но женщины вне времени, нестареющей, застывшей в печали и деторождении, дикой, выносливой и плодородной, как сама земля. Лицо старухи было похоже на древнюю скалу, которую разбивали и об которую разбивались все волны жизни: это было явно лицо старой еврейки, и все же ее мощные, будто вырезанные из камня черты порождали удивительное сходство с лицами женщин-пионеров или старых индейских вождей.

Более того, ее жизнь была без возраста, как сама земля, и неподвластна времени, как ее раса и судьба: ее никак не затронули ярость и дикая жизнь города — с невероятной краткостью, тяжелой, особенной, стремительной речью, модой, верованиями, миллионами эфемерных увлечений, быстро пролетающих и забывающихся, с ошеломленным забвением памяти, которая, впав в жестокий ступор тысяч и тысяч дней, не может ничего удержать, так что даже память о любви и смерти там быстро исчезает, и человек может забыть своего умершего брата еще до того, как его тело сгнило в могиле.

Но старая женщина ничего не забывала: для нее, как и для Бога, которому она поклонялась, прошествие семи тысяч лет мало отличалось от прошествия одного дня; вчера, завтра, всегда — моменты, хранящиеся в самом сердце, моменты любви и памяти. Так, один раз, когда Юджин попросил Эйба к телефону, как раз в тот день, когда прошел ровно год после смерти его старшего брата, Иакова, старуха ответила: старый голос звучал слабо, судорожно, неразборчиво, похоже на вой.

Он попросил Эйба, она не могла понять и начала отвечать возбужденным, беззубым бормотанием, потоком идиша, прерываемым то тут, то там парой искореженных слов и обрывков английского — всех, какие она только знала. Наконец, Юджин смог втолковать ей, что он хотел поговорить с Эйбом: вдруг она узнала его голос и вспомнила его. И тут внезапно, как если бы смерть случилась только накануне и как если бы Юджин был другом ее покойного сына, хотя он никогда не знал его, старуха на другом конце провода начала причитать тихо и ритмично:

— Джеки! Мой Джеки! Mein Sohn! Мой сын Джеки!.. Он умер…

Через несколько дней Юджин попал домой к Эйбу на ужин: он жил с матерью, двумя братьями и Джимми, внебрачным ребенком своей сестры, в квартире, которая занимала второй этаж старого четырехэтажного красного кирпичного дома на Двенадцатой стрит, недалеко от Второй авеню, на Ист-Сайде. Старая женщина приготовила для них отличную трапезу: вкуснейший густой суп, рубленую куриную печень, цыпленка, пирог и крепкое сладкое вино; она подала им еду, но отказалась сидеть с ними: она вошла ненадолго и пожала Юджину руку робко и неловко, бормоча что-то невнятное и искаженное на смеси идиша и английского.

Но вдруг, как будто она лишь на миг пришла в себя невероятным усилием, ее старое печальное лицо исказилось судорогой мощной, неизлечимой скорби, и долгий, страшный, жестокий то ли плач, то ли крик вырвался из горла: она слепо повернулась, движением, полным природной, примитивной тоски, вдруг схватила края фартука в свои корявые, морщинистые руки, набросила его на голову и бросилась к двери бесцельной, рвущейся, нетвердой походкой. Мать Эйба будто сошла с ума от тоски: она стала бить себя по увядшей груди и рвать тонкие седые волосы, слепо мечась и спотыкаясь по кухне? в ужасном и диком горе, как обезумевшая или пьяная.

Эйб помчался за ней, и Юджин услышал его голос, низкий, торопливый, нежный: сын что-то убедительно говорил матери на идише; через некоторое время ее долгие, воющие крики стихли, и