Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 65

— Я думал, — предположил один из первокурсников мягко, но очень пафосно, как если бы он цитировал некие священные догматы веры, — что мы должны вынести из нашей учебы лучшее понимание отношений между двумя великими англоговорящими народами.

— Два великих англоговорящих народа! — возразил Фрид жестко, с язвительным смехом. — Господи Иисусе! Ну ты сказанул! И какие две англоговорящих страны ты имеешь в виду? — воинственно, с напором спросил он. — Англию и какую еще страну? Ты же не думаешь, что мы говорим на одном языке с ними, а? Христос с тобой! На протяжении моего первого года здесь они могли болтать хоть по-сиамски, я бы их одинаково плохо понимал! Их язык — это какой-то другой английский, который я вообще раньше никогда в жизни не слышал! Да, я знаю, — продолжал он устало, — мне они тоже вешали на уши всю эту лапшу перед моим приездом сюда… Англоговорящие народы!.. Возвращение в наш старый дом! На нашу историческую родину! Ради Христа, что за бред! — с горечью продолжал он. — Господи Иисусе! Да эта страна никогда не была для меня родным домом! Я бы чувствовал себя более дома, если бы они послали меня в Сибирь!.. Историческая родина, черт возьми! Вы, все остальные, ребята, можете пытаться считать это место домом, если вам так хочется!.. О, я знаю, что выбудете делать, — пробормотал он. — Вы будете упорно жить здесь и ненавидеть это место, как и все остальные… Но потом вы вернетесь домой, начнете корчить из себя важную персону и рассказывать всем, как тут замечательно, и как вы тут прекрасно провели время, и с какой неохотой вы уезжали! Но нет, это не для меня! Я собираюсь домой, где я могу увидеть кого-то, кого уже долгое время знаю, кто не корчит из себя слишком высокую персону, чтобы поговорить со мной… и я могу поговорить с кем-то, кто понимает, что я пытаюсь сказать, хотя бы время от времени… и заплатить маленькую десятицентовую монетку, и получить большую поездку в метро… и слушать смех детей, играющих на улице… и ложиться спать со всем этим городским шумом и грохотом, отдающимся в моих ушах!.. Вот это мой дом! — вскричал он. — Этого дома для меня достаточно.

— …Тоже тот еще адский дом, — сказал кто-то тихо.

— А то я не знаю! — прорычал молодой человек. — Но это единственный дом, который у меня есть! Это лучше, чем без дома вообще!

Некоторое время он курил в наступившей горькой тишине.

— Нет! К черту все это! — пробормотал он. — К черту, вот и все! Я буду рад, когда все это закончится! Мне жаль, что я вообще сюда поехал!

И он замолчал, а все остальные смотрели на него, и поскольку им нечего было возразить, тоже молчали.

LXXII

В семействе Кулсонов было четыре человека: отец, мужчина пятидесяти лет, мать, которой было около сорока пяти, сын и дочь, Эдит, девушка лет двадцати двух, которые жили с родителями. Юджин никогда не встречал сына: он закончил учиться в Оксфорде год или два назад и уехал в Лондон, где теперь и работал. В то время, когда Юджин жил в этом доме, сын не приезжал в гости ни разу.

И это тоже была разрушенная семья. Какая беда свалилась на них, как это случилось, Юджин не знал, потому что никто никогда не говорил с ним об этом, но сущность их позора, постыдного неискупимого бесчестия, которому не было прощения, которого никогда нельзя было исправить, была совершенно подавляющей. Самое поразительное было то, что о наличии этого позора Юджин узнал сразу же, но не знал, что именно они сделали, и никто никогда не говорил ни слова конкретно против них.

Скорее упоминание их имени влекло за собой молчание, и в этом молчании было что-то беспощадное и окончательное, что-то от характера и темперамента всей этой страны, и это было намного более страшно, чем любые открытые слова презрения, злобы или горького осуждения; намного более дикое, чем миллион резких, сплетничающих или оскорбляющих разговоров. Потому что это молчание было бесспорным, неисправимым, абсолютным, как будто огромная широкая дверь навсегда закрылась перед жизнью этой семьи.

Везде в городе, куда бы ни пошел Юджин, люди знали о них и ничего не говорили — и этим говорили все, — когда он упоминал фамилию Кулсонов. Он находил это окончательное, закрытое, неустанное молчание везде: в табачных лавках, винных магазинах, ателье, книжных, в продовольственных магазинах, в галантерее — везде, где он покупал что-нибудь и давал кассиру адрес, по которому следует доставить товар, они мгновенно реагировали этим мрачным окончательным молчанием, неохотно подписывая имя и адрес, иногда кратко говоря: «О! Кулсоны!» Но чаще ничего не говоря.

Но произносили ли они эту фамилию вслух или просто записывали без слов, всегда в этом было некое качество быстрого узнавания, упрямая, презрительная, окончательная тишина, как будто они снова и снова закрывали перед этой семьей какую-то дверь — дверь, которая никогда не будет уже снова открыта. Почему-то Юджин не любил их за это молчание даже больше, чем если бы они открыто злословили в адрес Кулсонов: было в нем что-то уродливое, многозначительное, торжествующее и на самом деле гораздо более злобное, чем любой хитрый шепот клеветы или любая открытая брань и оскорбления. Казалось, это молчание происходило из всех гнусных и бесчисленных маленьких мерзостей на земле, из осторожной мелкой ненависти миллиона безымянных индивидов, каждый из которых тщедушен, бледен, банален сам по себе, но в то же время грозен, ибо он, как жук-навозник, добавляет свой маленький шарик навоза в огромную гору накопленного десятками миллионов других таких же, как он.

Было так странно, как эти серьезные и спокойные лица всевозможных работников и служащих, которые никогда не говорили ни единого слова, не подавали ни единого знака, не изменяли выражения лица ни на йоту, когда Юджин давал им адрес, внезапно оживлялись чем-то тайным, позорным, коварным и становились более закрытыми и тайными, чем дверь, и в то же время на них невооруженным взглядом можно было увидеть нечто позорное, беззаконное, грязное, что вылезало из какого-то бездонного источника. Он не мог выразить это, дать ему название или даже увидеть каких-то четких признаков этого, как не мог он положить руку на струйку исчезающего дыма. Но