Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 51

Ибо, во-первых, слова «Вам когда-нибудь доводилось» были больше всего похожи на деликатное то-высокое-то-низкое ржание, слово «чита-а-ать» было произнесено с длинным пронзительным гласным звуком, слова «то есть, я имею в виду, за последние несколько лет» произносились как бы в круглых скобках сладкой, нежной доброжелательности, фраза «заключительные гла-авы „Викария из Уэйкфилда“» произносилась полнозвучным, нарочитым, удовлетворенным тоном формального уважения. Фраза «Я читал их вот только на днях» была такой пронзительной и в то же время задумчивой, приглушенной, как бы передающей некие нежные и деликатные воспоминания, а заключительная фраза «Это выдающаяся вещь» произносилась с такой страстной убежденностью и искренностью, переходящей в конце в священное поклонение и восхищение, что слова «потрясающая вещь» священник уже не говорил, но страстно выдыхал, и получалось нечто вроде «выдающ-щ-щ-ся вещь!»

— Хм! — ответил молодой человек отстраненно, весьма удивленным тоном, с выражением холодного интереса на лице. — Ну… Нет, наверное — последний раз я это читал, еще когда под стол пешком ходил, — он металлически рассмеялся.

— Тогда прочти еще раз, — маслено выдохнуло гороподобное существо. — Выдающ-щ-щ-ся вещь! Просто выдающ-щ-щ-ся! — священник деликатно поднял маленькую чашечку, наполненную черной грязью, снова задержал ее в своей огромной руке и поднес к губам.

— Но это же стра-а-шно сентиментально, разве ты так не думаешь? — резко и пронзительно заржала девица. — Я имею в виду все вот эти ве-е-щи, мол, очаровательная-женщина-оступается-и-делает-глупости, ну вы понимаете. В конце концов, это слишком толстый прием, чтобы ожидать, что люди проглотят нечто подобное сегодня, — продолжала пронзительно вещать она, — особенно после всего, что произошло за последние двац-ц-ть лет. Может, это и имело значение в восемна-ц-ц-том веке, но в конце концов, — она все ржала и шипела с нетерпеливым презрением, — кому какое дело сегодня? Кому какое дело? — продолжала она беспечно. — Куда там эта очаровательная женщина оступае-ц-ца? Не вижу ни малейшей разницы. Больше ни малейшей разни-ц-цы! Никому нет дела!

— Ого! — сказал молодой человек, сохраняя на лице выражение холодного удивления и интереса. — Да, я думаю, что понимаю, о чем ты говоришь, но я не совсем согласен. Как мы можем быть уверены, что сентиментально, а что нет?

— Но мне кажется, что это искажает весь смысл! — воскликнула девица. — В конце концов, — продолжала она презрительно, — никому щ-щас не интересны эти женские глупости: разбитые сердца, нарушенные обеты и все такое про-о-ч-ее. Для начала ей надо было бы хорошенько понять, чего она вообще хотела: тогда бы она не получила всех этих бед! Я не собираюсь тратить свое сочувствие на нее, — мрачно сказала она. — Это же величайш-ш-щ-я глупость, не знать, чего ты хочешь! Весь смысл сегодня жить так умно и хитро, как только возможно! Это единственное, самое ва-а-ажное! Если ты знаешь, что ты хочешь, надо только двигац-ц-ца к этому умно и хитро, все остальное прилож-ц-ца!

— Хм, — заметила на это мать: ее слабая, обнажившая десны улыбка оставалась неподвижной, мрачной, страшной на ее обветренном лице. — Только для этого придется немного потрудиться, не так ли? — пока она говорила эти тихие слова, ее мрачная улыбка не дрогнула ни на мгновение; и в ее интонации была жесткая, упрямая, почти дикарская ирония, которая, впрочем, не была понята остальным семейством и оставила их всех полностью невозмутимыми.

— О, это выдающ-щ-щ-ся вещь! Просто выдающ-щ-щ-ся! — прошептал мечтательно огромный священник, как если бы он не слышал их. И деликатно поставил чашечку обратно на блюдце.

Первым побуждением Юджина, когда он видел и слышал их, было разразиться изумленным хохотом, Однако никто из них никогда не смеялся. Они обладали колоссальным, неприступным качеством, которое заглушало на корню всякий смех: качеством такой невероятной уверенности в своей неизбежной правоте, что они не видели никакого иного мнения, кроме своего собственного, и были настолько непобедимо убеждены в правильности своего собственного мнения, что оставались совершенно равнодушны ко всем другим. Они могли оказаться в самых чужих краях, среди самых чужих лиц, в самых отдаленных и диких странах на земле, но никогда бы не изменились ни на йоту.

Да, они нашли путь, дверь, комнату, куда они могли войти, и сейчас были стены вокруг них, и их путь принадлежал им. Знак темного времени и архитектура бесчисленных веков были на них и сделали их теми, кем они были; и кем они были, теми они и были и никогда в жизни уж не изменились бы.

Юджин не знал, был ли избранный ими путь хорош, но он точно знал, что он был не для него. Их дверь была той, в которую он не мог войти. И вдруг неприкрытое пустое одиночество снова наполнило его жизнь: он все шел и шел под вечным небом, и не было никакой стены, к которой он мог бы применить свою силу, никакой двери, куда бы он мог войти, и никакой цели для бешеной неустроенности его души. И червь вновь грыз и точил его сердце. Он почувствовал медленную, бесконечную бесполезность и усталость серого времени вокруг себя: почувствовал, как его жизнь проходит в темноте, и внутренний голос все время твердил: «Почему? Почему я здесь сейчас? И куда мне пойти дальше?»

Когда Юджин выходил на Хай-стрит после позднего обеда, темный воздух звенел от музыки огромных колоколов, стоял запах тумана, и дыма, и старого доброго октября; предостерегающий трепет и угроза какой-то невыносимой, безымянный радости. Часто по ночам небесный лик каким-то волшебством очищался от густой серости, которая покрывала его днем, и неярко поблескивал своими сияющими, мигающими, великолепными звездами.

И в час, когда старые колокола звонили в дымном воздухе, студенты проходили по улицам, по отдельности или группками по два-три человека, быстро, в жадной нетерпеливой спешке, говорящей о скорых встречах, назначенных свиданиях, ожидании какой-то удачи, счастья, удовольствия, к которому они спешили.

Мягкое свечение огней исходило из древних окон колледжей, и можно было услышать слабые звуки голосов, смех, иногда музыку.

Юджин часто посещал различные пабы и пил там до самого закрытия. Иногда прокторы[6] заходили в пабы, где он пил, дружелюбно болтали с посетителями и через некоторое время уходили снова.

Он почему-то всегда надеялся, что они примут его за студента. Он прямо видел, как они, подойдя к нему, когда он стоял в пабе, спрашивают вежливо, но серьезно и строго:

— Ваше имя и колледж, сэр?

Тогда бы он насладился выражением изумленного недоверия на их мрачных красных лицах, когда бы сказал им, что не является студентом; и наконец, когда он бы убедил их, в ответ