Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 50

Великая река горела там, в его видении, в свете затухающего дня, зависшая под воздействием заклинания молчания навсегда, и текла всегда, на протяжении веков, и это было страннее, чем легенда, и темнее, чем время.

Книга пятая. Поход Ясона

LXVIII

Дымное золото дней, онемевшие ликующие тайны тумана, воздух, переполненный вызывающим сонное оцепенение смогом и торжественной радостью некого безымянного надвигающегося пророчества; древний желтый свет, старая дымная охра поутру, никогда не доходящая до открытой яркости… Таков был октябрь в Англии[5] в этом году. Иногда по ночам в грозовом небе возникала дикая, нервная луна, иногда обнаженное безвременное далекое одиночество самых — ах! — знакомых пылающих звезд, которые сияли путешественникам вечно, в своей безымянной, страстной дилемме колоссальной радости и сильнейшего запустения, надежды и страха, дома и голода, огромной двойственной тирании их горькой власти — вечных странствий и снова возвращения на землю.

То были вечно горящие, уютные частицы ночи, которые освещали огромную палатку темноты своими ностальгическими огоньками, напоминая знакомый холм, родную землю, из которой мы происходим, где мы могли бы приложить к ним палец и заставить огромную землю казаться меньше, а наш далекий дом казаться ближе нам, странникам; и заполнить их голой, бесплодной, без двери, без дома, безвременной, неизмеримой пустотой.

И везде в этом году было что-то тайное, одинокое и необъятное, что ожидалось, что надвигалось, что было до сих пор неподвижно. Оно было как некое обещание, тупое и застывшее, в туманном, вызывающем онемение воздухе и никогда не выражалось ни в чем открыто и резко и было похоже на резкий и морозный октябрь в памятных ему холмах — о, что-то было там невероятно близкое и очень знакомое, еще одно слово, один шаг, одна комната, одна дверь… но дверь была закрыта и никогда не открывалась, и не было возможности даже найти ее, эту дверь.

Ночью в номерах старой гостиницы весело горели и трещали поленья в каминах, и люди сидели вместе и пили маленькими чашечками черную горькую жидкую грязь, которую они называли кофе.

Люди эти были в основном семьями, которые приехали, чтобы навестить сына или брата в университете. Это были самые необычные, уродливые, выделяющиеся по своему внешнему виду люди, каких Юджин когда-либо видел.

Вот, например, семья. Отец был, как это часто случается, самый красивый из всех: мужчина с румяным обветренным лицом, аккуратно подстриженными светлыми усами, серо-стальными волосами и открытым, хотя и нервным, бульдожьим взглядом. Типичный образ для этой страны, привлекательный и в некотором роде стильный. Мать же была ужасно некрасива: с длинным мрачным конским лицом и сильно обветренными щеками, которые, казалось, на ощупь жесткие, как хорошо выдубленная кожа. Ее мрачная улыбка сияла на обветренном лице, будто пригвожденная к худому подбородку и оскаленным зубам. У нее был похожий на ржание голос, бесформенная фигура, костлявая и угловатая, но с широкими бедрами, одетая с фантастической неряшливостью — фантастической, потому что мужчина-то ее был одет хорошо, и что бы он ни носил (независимо от того, насколько это было старым и поношенным), оно казалось красивым и правильным.

Дочь была похожа на мать: высокая нескладная девушка с костлявым, обветренным лицом и зубастым ртом; на ней было плохо пошитое, не подходящее ей, то ли праздничное, то ли вечернее платье противного голубого цвета, с большой бессмысленной розеткой из рюшечек на талии. У нее были большие ступни, костлявые руки и ноги, кошмарные, унылые серые туфли и серые шелковые чулки.

Сын был маленький парнишка с румяными яблочками щек и пышными светлыми вьющимися волосами, одетый в мешковатые серые брюки; и был там, кроме того, еще один юноша, один из его друзей по колледжу, совершенно одного и того же «покроя» и качества с этим парнишкой, который оказывал послушное, но холодное внимание дочери семейства (она платила абсолютно тем же), и все были этим полностью удовлетворены.

Их нужно было увидеть своими глазами, чтобы поверить в их существование, но даже тогда, можно было бы сказать только, как человек, который видел жирафа: «Я не верю, что такое бывает!» Молодые люди сидели неподвижно на краях своих кресел, держа маленькие чашечки кофе в руках, склонившись вперед в позе холодного, но уважительного внимания, и разговор, который все они вели между собой, был просто невероятным. Их манера поведения была ужасно неприступной; они были холодными, отстраненными и формальными почти до военной отрывистости… и все же Юджин постоянно чувствовал в них некую тайную фамильярность, симпатию, странное скрытое тепло, невыразимое ни в словах, ни даже в интонациях, которое горело в них, как необычайный ледяной огонь.

Проходя в нескольких метрах от них, вы могли бы понять их язык не больше, чем если бы они говорили по-китайски, но было невероятно интересно просто слушать эти звуки. Там было и долгое высокое ржание лошади, и пронзительный свист флейты, и решительные холодные точки, и короткие невнятные восклицания, а иногда какие-то прекрасные, мелодичные даже, звуки. Но лошадиное ржание, шипение, свист и невнятные восклицания преобладали; и Юджин вдруг понял, насколько странными эти люди должны были казаться другим народам, и почему французы, немцы и итальянцы иногда смотрели на них с раскрытым ртом, в ступоре, когда слышали их разговоры.

Однажды, когда он проходил мимо них, то увидел, что с ними сидит семейный викарий или просто какой-то знакомый священник. Это был настоящий человек-гора, просто невероятное, огромное существо, около двух метров, если не более, в высоту и, должно быть, не меньше полутора центнеров весом. У него было лицо, похожее на пылающую луну, с круглой челюстью и подбородком; в этом лице одновременно было что-то животное и нежное; он смотрел остро и проницательно своими дымчато-серыми глазами из-под густых кустистых седых бровей. Он был одет в костюм священника, а его мускулистые, грубо чувственные икры были заключены в тугие, застегнутые на пуговицы гамаши. Как раз в тот момент, когда Юджин шел мимо, священник наклонился вперед со своей маленькой чашкой похожего на грязь кофе, деликатно держа ее в огромной мясистой руке и остро глядя из-под густых кустов на лбу. А говорил он при этом вот что:

— Вам когда-нибудь доводилось читать — то есть, я имею в виду, за последние несколько лет — заключительные главы «Викария из Уэйкфилда»? — он осторожно поставил маленькую чашечку обратно на блюдце. — Я читал их вот только на днях. О, это выдающаяся вещь!

Невозможно было точно