Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 37

пробормотала она. — Но, мама, — наконец выкрикнула миссис Пирс; ее плечи тряслись, а лицо побагровело от смеха, — король Сиама по сравнению с вами просто младенец! Как вы ухитряетесь сделать так, чтобы абсолютная тирания выглядела, будто свободная демократия! Ха-ха-ха! Головы с плеч! — воскликнула миссис Пирс. — Один лишь их вид заставляет меня потеть! — В изнеможении она снова оперлась на спинку стула и засмеялась громким, звонким, сердечным смехом, к которому присоединились все гости, кроме миссис Джоэль. Когда же смех несколько улегся, миссис Джоэль, чьи круглые белые щечки раскраснелись от нескрываемого гнева, вскрикнула яростным голосом:

— А вот я с тобой не согласна!.. Я совершенно с тобой не согласна! И, должна сказать, очень глупо с твоей стороны, Ида, высказывать столь детскую точку зрения!

— Детскую! — дерзко передразнила миссис Пирс. — Да это вы ведете себя по-детски!.. Если бы я сделала такое с моими служанками, если бы я хоть на мгновение подумала, что я имею право допускать такие вольности с другими людьми, я бы потом чувствовала себя полной дурой!.. Ну же, мама, — громко и протестующе закричала она, — проснитесь!.. Вспомните, в каком мире вы живете, так или иначе?.. Как вы вообще могли подумать, что вы имеете право делать такие вещи с другими людьми — и все лишь потому, что вам повезло быть богатой и иметь возможность держать слуг и платить им жалованье… Проснитесь! Проснитесь! — продолжала кричать она тоном, полным яростного негодования. — Мама, вы живете не в Средневековье… Рабство уже отменено!.. На дворе двадцатый век!.. Боже, это же абсурдно! — воскликнула она с презрением; на ее щеках пламенели два пятна сердитого румянца. — Это самый высокомерный и своевольный поступок, о котором я когда-либо слышала в своей жизни, это невероятно нелепая ситуация, я очень надеюсь, что никто не услышит об этом!

— Ну, если ты так думаешь, — начала миссис Джоэль голосом, захлебывающимся от ярости.

И в этот момент Джоэль-младший пришел на помощь и спас ситуацию, которая действительно угрожала перерасти в уродливую, открытую, болезненную ссору между двумя женщинами.

— Да, но, бабушка, — прошептал он, — я уверен, что служанки совсем не против!.. И они выглядят гораздо лучше, и им действительно не так жарко — без их длинных волос! Я уверен, что им тоже понравилась эта идея!

— Ну, — начала миссис Джоэль, все еще очень рассерженная, но несколько успокоившаяся после тактичного вмешательства внука, — я рада видеть, что хоть у кого-то здесь есть немного здравого смысла.

И таким образом проблема была наконец сглажена посредством дипломатии Джоэля, и гости, желая предотвратить еще один болезненный эпизод между двумя женщинами, встали и собрались уходить. Так они и ушли, сопровождаемые последним взрывом громкого изумленного смеха миссис Пирс, когда она шла по направлению к своей машине и нарочито весело бурчала про «ремонт и смену обстановки», и короля Сиама, и современную версию Екатерины Великой.

LXIV

Юджин и его друг не поехали сразу домой с матерью Джоэля и ее другими гостями. Вместо этого, оставив дом старого мистера Джоэля, они повернули налево и пошли на прогулку по полям, склонам и лесам его огромного имения. День был жаркий, широкие поля задумчиво дремали, окутанные сильным, душистым полуденным ароматом клевера, леса были густы и полны запутанных тайн, чрезвычайно тихи и зелены, и еще невероятно темны, и наполнены сонным молчанием, задумчивым покоем, звонкой прекрасной музыкой пения бесчисленных птиц, оживлены быстрым и внезапным, будто полет пули, гудением крыльев, и призрачными звуками прохладных магических песнопений их скрытых родников.

Такова была дикая, сладкая, небрежная, яростная и невероятно прекрасная земля Америки, такова была глушь, и она преследовала их, как легенда, и пронзала их души, как меч, и наполняла их диким, набухающим предвидением радости, которое было как горе и восторг одновременно.

Они прокладывали свой путь наверх через запутанные лесные чащи, по густо поросшему деревьями склону, и снова вниз, в прохладные зеленые тайны лощины, и снова наверх, через дикую неподвижную музыку леса; наконец они вышли на просторную грубую зыбь несжатых полей, таких живых, переполненных своим задумчивым плодородием, своей могущественной и тихой энергией. В три часа пополудни земля была горячей и ароматной, а в воздухе разливалось какое-то сонное, дрожащее завывание.

Их ноги проминали тропинки в горячих ароматных травах; там, где они ступали, взлетали и вскакивали миллионы маленьких чирикающих существ, и горячие сухие стебли грубо терлись об их колени; земля под их ногами пружинила с твердой и неровной равномерностью, бугристой упругостью.

Как-то раз в поле прямо перед ними показалось дерево с густой листвой, как будто отполированной горячим светом: солнце светило на его листья, делая крону обнаженной, лишенной зелени и непрозрачно светящейся, и Джоэль, глядя на него, прошептал задумчиво:

— Хм… А это хорошо — я имею в виду, как свет падает на то дерево… Было бы трудно такое нарисовать! Я хотел бы прийти сюда еще и попробовать.

И его друг согласился; но, однако, этот широко раскинувшийся, прямой, открытый свет, жестокий, белый и ледяной, и почти непрозрачный, вызвал какое-то безымянное чувство одиночества в его сердце — Юджина больше манили лесистая роща, зелено-золотая магия лесной травы, темные, бренчащие и звенящие тайны и нежная, обволакивающая тишина скрытого родника.

Это была плавная, небрежная, благородная и щедрая земля, вечно укрытая сонными заклинаниями времени и невыразимой тайной эльфийского очарования, колоссального колдовства сновидений, наведенного таинственной и бессмертной рекой.

Она была такой, какой он всегда видел ее в своих детских фантазиях, и он пришел к ней с чувством чуда, восхищения и славного открытия, но без удивления, как гот, кто впервые приезжает на родину своего отца, находя ее такой же, какой он всегда знал ее по рассказам, и зная, что она всегда будет такой.

И, наконец, весь вид и вся суть этой земли, с небрежными и мощными просторами огромных полей, густыми лесами, полными неподвижного молчания или звенящей музыки птичьих песен; далекими холмами, уходящими во мглу времени, призрачными, как сон, и главное, с колдовством ее сияющей реки — этого заколдованного потока, который протекает через все и вся, из которого все вытекает и к которому все приходит, — воплощали в себе несказанный язык всего, что он когда-либо думал, чувствовал и знал об Америке. Эта огромная плодородная земля, в изобилии обеспечивающая своих могучих и храбрых мужчин и обогащающая своих великолепных женщин полным запасом колоссальной, концентрированной прелести; Америка, которая была, с одной стороны, настолько обычной и небрежной, а с другой стороны, настолько богатой, и безграничной, и свободной, и в то