Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 33

Вывод был оправданным: хотя они и стояли в просторном, воздушном большом зале, где гости разговаривали между собой, собравшись в небольшие группы и попивая из рюмок прекрасный сухой херес, юноша мог услышать нетерпеливый голос Джоэля, увлеченного серьезным, но уважительным спором с его подобным царю зверей дедушкой, и ответный благородный рык мистера Джоэля. Разговор шел о книгах — о праве автора на использование материалов из собственного опыта и переписки — и в особенности про какую-то конкретную книгу, в которой писатель, по-видимому, использовал личные письма и личные документы каких-то людей, которых он знал и которые писали ему, — главным образом женщин.

— Нет, сэр, — рычал мистер Джоэль, — меня не волнует, какие обстоятельства в данном случае могут быть или каков характер произведения. Если бы у меня был друг, сэр, который бы намеренно предал широкой огласке письма, которые женщина писала ему, ну, сэр, я должен был бы исключить его из своего круга общения, и я вынужден бы был заключить, сэр, — старческое рычание понизилось до зловещего шепота, окончательного и непреклонного, и он посмотрел на внука суровым взглядом своих старых глаз, сияющих под густыми бровями, — я вынужден бы был заключить, сэр, что он просто хам! — прошептал старый мистер Джоэль, и, внезапно, блеснув сурово своими старыми глазами, резко тряхнув львиной гривой, он прорычал тихим, яростным тоном: — И я бы обязательно сказал ему об этом, сэр. Я вынужден бы был сказать ему, что он не кто иной, как хам!

— Да, дедушка, — прошептал Джоэль с нетерпением: его стройная фигура склонилась вперед в позе преданного и внимательного почтения. — Но в конце концов, некоторые довольно известные авторы делали это: Руссо, например, и его «Признания» — прекрасное произведение, как вы знаете… Вы должны это признать… И Байрон делал это в своих стихах — по крайней мере, все знали, о ком он говорил… И потом были еще де Мюссе и Жорж Санд!

— Это не имеет никакого значения, сэр, — проворчал мистер Джоэль неумолимо, — не имеет никакого значения, кто они такие, и какими бы великими они ни были признаны в сфере искусства, или какие прекрасные они создали произведения. Если бы я знал человека, который сделал такую вещь, я вынужден был бы считать его низким хамом, независимо от того, насколько великий он поэт или писатель или какие великие произведения он написал… я был бы обязан считать его хамом, и все тут! — Его старый, похожий на львиный рык, голос вновь упал до шепота, предвещающего непримиримое осуждение. — Ия обязан был бы сказать ему об этом, сэр. Я должен был бы дать ему знать, что я считаю его хамом.

Таков был дед Джоэля, мистер Джоэль-старший, и, конечно, он был образцом, которым любая общественная группа или класс вполне могли бы гордиться: из всей этой аристократии, живущей по берегам реки Гудзон, он справедливо считался и почитался как самое благородное и гордое ее украшение. Он прожил долгую, почетную и успешную жизнь, а теперь на старости лет ушел в отставку, на лоно земли своих отцов, чтобы провести свои последние годы достойно, просто, легко: в спокойных, но плодотворных размышлениях о своем богатом жизненном опыте. Он писал мемуары, и заранее можно было торжественно утверждать, что уж он-то никогда не будет использовать там каких-либо писем, которые женщина когда-либо писала ему.

Кто же, кроме него, таким образом, мог говорить с большим авторитетом об обязанностях, кодексах чести и принципах человека? Кто, кроме него, был лучше подкован в знании правил истинного благородства и стандартов джентльмена и был в состоянии утверждать истину, которая могла бы остаться незамеченной человеком низменного духа и дурных моральных качеств, — что Руссо был негодяем, а де Мюссе и Лорд Байрон парой низменных хамов, — «потому что, сэр, они публично обнародовали письма, которые женщина писала им»?

Это было действительно восхитительно: найти такую достойную Теккерея галантность, такое олимпийское презрение к гениям, оказавшимся мошенниками, к жизням давно умерших великих поэтов, которые осветили человечество своим сиянием, пусть их собственный свет уже потух, — о, теперь они должны вовек остаться «парой низких хамов» и пребывать в кромешной тьме, чтобы никогда больше не получить признания или тем более любезного прощения от самого пышного цветка рыцарства среди богатеев реки Гудзон. Каким кошмаром этот суровый приговор, должно быть, стал для Руссо! Что за горькая весть для Байрона! Какое несчастье для де Мюссе!

Но тут вбежала служанка и доложила, что обед подан. Болтающие группки людей повернулись и инстинктивно, с каким-то естественным уважением, образовали своего рода очередь, застывшую в почтительном ожидании, пока мистер Джоэль не прошел. Он пошел в обеденную залу первым — грандиозный, похожий на царя зверей старик, великолепно одетый в мягкий пиджак из богатой синей ткани, широкие свободные белые фланелевые брюки и перетягивающий талию огромный кушак из желтого шелка — украшение, которое, даже будучи столь ярким, никоим образом не казалось неподобающим и великолепно оттеняло благородное достоинство старика.

В дверях он остановился и стоял в стороне, с великолепной убеленной сединами вежливостью, пропуская свою супругу и других дам. Затем он вошел в обеденную залу, а уже следом его внук и другие молодые люди.

Обеденная зала представляла собой еще одну светлую, просторную, восхитительно красивую комнату в старом колониальном стиле периода Новой Англии. Через открытые окна были видны темная зелень, золото деревьев и цветов, тенистая магия окружающего пейзажа, и сладкий, сонный, ароматный воздух трепетал в шторах и растекался по комнате.

В центре накрытого белоснежной скатертью стола стояла большая ваза, полная свежесрезанных лесных цветов. Вся еда была также местная, старая добрая американская и великолепно приготовленная: густой гороховый суп, божественная жареная курица, пухлая, нежная и сочная, с деликатной хрустящей коричневой корочкой. Были также засахаренный сладкий картофель, фасоль, приготовленная по-южному, с сочной сладкой приправой; свинина, тушеная золотая кукуруза, картофельное пюре со сливками; густой соус, коричневый, ароматный, богатый, хорошо взбитый; нарезанные ломтиками помидоры и огурцы; никакого спиртного, но вместо него холодный чай, ароматный и освежающий, в высоких звенящих фужерах, наполненных льдом, и дымящееся горячее слоеное печенье, а на десерт свежий яблочный пирог, горячий и хрустящий, присыпанный корицей, в окружении нарезанного толстыми квадратиками свежего острого сыра.

Это была, в общем, простая, но полезная и невероятно аппетитная трапеза, полностью американская по вкусу и изобилию, великолепно приготовленная и очень подходящая к этому дому: простая зелень, естественная, небрежная красота этого места, жизни, людей; домашнее, радушное, истинно демократичное