Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 30

Он быстро понял, впрочем, что его опасения были беспочвенны. Ни один писатель никогда не получал более щедрых, восторженных и преданных поклонников, чем были у Юджина в то утро, в лице этих двух прекрасных молодых людей — Джоэля Пирса и его сестры Розалинды.

Он увидел, а точнее, сразу почувствовал их пристальное и зачарованное внимание. Изможденная фигура Джоэля застыла, подавшись вперед и опершись на колени; он сидел в позе напряженного, неподвижного и абсолютно молчаливого внимания: время от времени, когда молодой драматург отрывался от своей толстой рукописи, он мог видеть худое лицо Джоэля, его глаза, неподвижно смотревшие снизу вверх на Юджина, со странным, чистым и сияющим усердием. Розалинда тихонько сложила на коленях свои теплые сильные молодые руки, ее красивое личико разрумянилось, сияющие нежные глаза затуманились, как если бы она действительно была в театре и вживую представляла, как двигаются и говорят на сцене персонажи пьесы, погруженная в ту магию, при помощи которой сцена могла оживить их; ее внимание было несколько более расслабленным и более абстрактным, чем у ее брата, но она была не менее захвачена чтением.

Ощущение, вид и уверенность, которую такая реакция придала Юджину, подействовали как мощное и великолепно опьяняющее спиртное на его сердце, разум и дух. Он ощутил непреодолимый прилив теплой привязанности, гордой и нежной благодарности к Джоэлю и его сестре. Ему казалось, что это были лучшие люди, которых он когда-либо знал, — самые щедрые, истинные, благородные и преданные. И осознание того, что им понравилась пьеса, — на самом деле, что они были ей завоеваны и захвачены, тронуты и ошеломлены властью и магией драматургии — его властью и магией, — поразило на мгновение ощущением самого чистейшего, самого высокого и самого славного счастья, какое только жизнь может дать, — счастья одновременно самого эгоистичного и самого бескорыстного, счастья художника, когда он видит, что его работа была хороша принята, заняла почетное место в сердцах людей, заслужила славу и гордое достоинство и воздействовала на их жизни волшебством своего очарования.

В этот момент он увидел, будто вспышку света, будто образ неописуемый, но убедительный, — ту главную причину, ради которой художник работает, живет или влачит свое бытие, — ту награду, которую он ищет, единственную награду, которая действительно важна для него, без которой нет ничего. И состоит она в том, чтобы заманить души людей в ловушку, в сети магии, воплотить свою жизнь в своем творении, посеять видение своей жизни, грубую и болезненную сущность своего собственного опыта в череду горящих, заколдованных образов, которые сами по себе сердцевина жизни, образец сущности, из которого берут начало все прочие явления, ядро вечности.

Вот та причина, ради которой художник работает, живет или влачит свое бытие: что из глины жизни и своей собственной природы, из общей земли его отцов, воплощения тяжелого труда, пота и насилия, ошибок и горького страдания он может создать вечные формы красоты, поработить и победить дух человека ее очарованием, передать свое заклинание многим грядущим поколениям, победить смерть и поставить ее на колени, изничтожить ее совершенно и исправить вечность цепкими крючками собственного искусства. Его жизнь беременна, отечна неутолимой жаждой славы; его дух измучен пыткой обладания — нестерпимым желанием зафиксировать навечно в нерушимой форме узоров какой-нибудь краткий миг человеческой жизни, минуту красоты жизни, страсти и невыразимого красноречия, которое проходит, горит ярким пламенем и исчезает, ускользает навсегда, течет сквозь пальцы песчинками времени, вечно выскальзывает из наших отчаянно хватающих рук, — как река, которая течет себе и течет и никогда не может быть ни схвачена, ни остановлена.

Вот таков он, художник, — вечно голодный до жизни, обжора вечности, скупой красоты, раб славы… И для того чтобы создавать свои творения, чтобы получить награду, которую он жаждет, своим собственным бессмертием побить и победить жизнь, поработить человечество, обладать совершенством и фиксировать красоту, он готов делать что угодно, использовать что угодно, уничтожать что угодно — быть безжалостным, убийственным, разрушительным, холодным, и жестоким, и адски беспощадным, чтобы получить то, чего он хочет, достичь того, что он ценит. Он должен сделать или умереть.

Он одновременно чудовищный изгой жизни и любитель, и ценитель — страстно, допьяна — ее красоты; одновременно кровавый, беспощадный, бессердечный и совершенно безжалостный враг человека и лучший друг, которого человечество когда-либо имело. Он существо, воплощающее в себе самые эгоистичные, низменные, подлые, порочные, жестокие и неправедные страсти, какие только жизнь человека может постичь, какие вообще только могут быть в мире, и одновременно существо, чья жизнь со всем ее трудом, потом и горькой тоской является самой высокой, величайшей, благороднейшей, и самой бескорыстной, и самой великолепной и счастливой, хорошей и удачливой жизнью, какую только человек может познать или достичь. Он есть язык своих неизреченных братьев, он язык похороненных человеческих сердец, он есть музыка человеческих судеб и самый великий первооткрыватель жизни; глаза, которые видят, ключ, который может открыть, язык, который может выразить сокровища, скрытые в сердцах людей, о которых все знают, но которые ни один человек не в состоянии описать — и в конце концов, он сын своего отца, он вырос из земли своего отца, из крови, пота, труда и горькой агонии: он поэтому есть сразу и родитель, и ребенок жизни, и в нем воплощена жизнь и природа всего человечества; он самый что ни на есть человек во всем людском разнообразии, он есть все люди, и одновременно он такой один из миллиона, из многих миллионов; и он имеет все, знает все, видит все, что любой другой человек на земле может видеть, слышать и знать.

Это знание пришло к нему в то утро, когда он читал написанную им пьесу двум своим друзьям: продолжая читать, Юджин чувствовал, с гордым триумфом радости и счастья, их интерес и преданность, и его голос становился сильным и уверенным, а сцены и слова, и персонажи пьесы пылали, пульсировали и оживали со своей собственной страстью — и вся пьеса проходила перед его внутренним взором в пылающих образах, полных красоты, истины и очарования, его дух поднимался на мощных крыльях ликующей уверенности, от огромного счастья его сердце билось гулко, как молот, и, казалось, отбивало по его ребрам каждым своим ударом музыку этой уверенности.

Ему потребовалось около двух часов, чтобы прочитать пьесу: когда он закончил, он почувствовал триумфальную окончательность, всеобъемлющее и