Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 29

— Правительство народа, управляемое народом и для народа, — язвительно продолжал герой.

— Да, — не видя подвоха, соглашался старый майор, — и то, что дети подрастающего поколения не будут смотреть на вас, как вы можете посмотреть на нас, и вопрошать: «Что вы сделали, старики, с вашим наследством? Какой мир вы оставляете за собой для нас, молодых людей, чтобы мы его унаследовали? Как вы можете смотреть нам в глаза, старики, когда вы знаете, что вы были недостойны вашего священного доверия?» Ведь молодые люди этого мира были подло обмануты, преданы, обесчещены стариками!

— Ничего себе, майор! — восклицал герой с притворным удивлением, иронически аплодируя. — Какое красноречие! Слушайте, слушайте все!.. И вы правы! Майор, вы правы! Молодые люди мира были обмануты и преданы! Их не просто обманули, их об-ду-ри-ли! Но кто? — задавал он язвительный риторический вопрос. — Да это же были те самые фальшивые, лживые, жадные, лицемерные старики, которым принадлежал весь мир и после которых этот мир — наше наследие — остался лежать в руинах!.. Майор, кто затеял войну? Кто послал нас на войну? Ну, эти фальшивые, лживые, жадные старики, конечно! А кто воевал на войне?.. Ну, эти храбрые, галантные, преданные, благородные духом юноши, конечно! Ас какой стати вы, старики, посылали нас на войну, майор? Конечно, ради дальнейшего потакания собственный жадности, чтобы защитить свои нечестно нажитые богатства, чтобы победить, опустошить и вторгнуться для вашего собственного обогащения… И как же мы шли на войну, майор? Конечно, с верой и доверием, и чистотой, и высокой убежденностью… А как же мы возвращались с войны? С адом в глазах… Мы, молодые люди, всегда идем на войну с верой и доверием, и чистотой, и высокой убежденностью… А потом всегда возвращаемся с адом в глазах! Почему, майор? Почему? Да потому, что вы, фальшивые, лживые, жадные, эгоистичные и лицемерные старики всего мира, лгали нам… Вы всегда лгали нам. И как, майор, каким образом вы лгали нам? Ну, майор, — сказал он торжественно, — вы рассказывали нам, что война прекрасна, идеальна, что она такая героическая, что мы идем вперед, чтобы бороться за чистые идеалы, благородную веру… Но что же мы обнаружили, майор? Ну, — сказал он, его голос опустился до иронически торжественного шепота, — мы обнаружили, что война в действительности уродлива и жестока, ужасна и низменна… Ну же, майор, вы знаете, что мы, молодые люди, обнаруживаем, когда мы идем на войну? Мы вдруг понимаем, что люди во время войны на самом деле убивают друг друга… Да, сэр, — прошептал он торжественно, — они стреляют друг в друга, они вышибают друг другу мозги — вот что они делают. Ну, знаете, а ведь это убийство, майор, настоящее хладнокровное убийство. Это совсем не то, что вы нам обещали, и все это потому, что вы жадные, лживые, эгоистичные старики, которые делают войны, лгали нам и об-ду-ри-ли всех нас!

— Ах, мой мальчик, — старый майор отвечал печально, — какое тяжкое обвинение вы выдвигаете против нас, — ноя боюсь… я боюсь… — здесь его голос понижался до унылого шепота, — я боюсь, что оно справедливо.

Таким образом, красноречивая сатира и жестокая ирония в обилии присутствовали в этих диалогах; они были хорошо написаны и, возможно, могли быть очень сильно сыграны на сцене.

Но наиболее сильная сцена из всех, пожалуй, была в прологе этой пьесы: этот момент был действительно великолепный, захватывающий в своей драматической зрелищности, и, несомненно, очень хорошо и трогательно смотрелся бы на подмостках.

Сцена происходила на холме и показывала строительство большого белого особняка — как будто фундамента всего общества. Перед недостроенным домом, с ружьем на боевом взводе, лежащим наготове в руке, стоит суровая молчаливая фигура хозяина. Перед ним, вверх и вниз по холму, туда и обратно из недостроенного дома и мимо его огромных недостроенных колонн движутся две безмолвные цепочки рабов: мощные черные тела раздеты догола до пояса, они несут на своих плечах тяжелые материалы, которые пойдут на строительство дома. Из дома постоянно слышится стук молотков. Наступает ночь, в свете вспышек сигнальных костров быстро, по-кошачьи движутся большие черные тела. Вспышка минутного восстания, прыжок громадного негра в направлении суровой одинокой фигуры белого человека, блеск ножа, — и осмелившийся бунтовать падает без сознания, сраженный ударом приклада хозяйского ружья.

Потом другой белый мужчина из соседнего города — священник: тихий убедительный голос священника призывает хозяина рабов осознать преступление рабства, цитирует Писание с показательной беглостью, призывая его к покаянию, чтобы присоединиться к жизни города и церкви, чтобы «прийти к Богу»… И тихий, непреклонный ответ хозяина: «Я должен строить свой дом».

И наконец, ничего, кроме ночи и монотонности: силуэты огромных рабов бредут в темноте, бесшумные, как кошки, и из тайны ночи раздается плачущее, воющее пение всех джунглей, плач о человеческой жизни, полной тяжелой работы, и печалей, и горечи труда, — песнь рабов.

Это был прекрасный момент, и он должен был очень красиво и трогательно выглядеть на сцене.

Из этого описания видно, что пьеса молодого автора была составлена и из хорошего, и из плохого, и как сильно она была отмечена разнообразным влиянием того, что он читал, и кто был его кумирами — Шекспир, Чехов, Шоу, Ростан, Библия — и как в то же время он уже начал использовать какой-то материал из своей собственной жизни, чувств и опыта, и как даже в этом непонятном и неопределенном произведении было хорошо показано кое-что из реального величия, красоты, ужаса и неизреченного одиночества Америки.

Таким образом, пьеса, со всеми ее недостатками и ошибками, неоригинальностью и копированием, на самом деле показывала, как мало что еще могло показать, спутанную неопределенность и вспышки слепой, но мощной интуиции, которые отметили ранний период жизни Юджина как художника здесь, в Америке, и главным образом по этой причине пьеса была интересной.

Юджин сел читать пьесу, чувствуя эту неуверенность — это смешанное чувство надежды, страха, дрожи, опасения, которые художник чувствует, когда в первый раз выпускает свою работу из одинокой тюрьмы творчества на публику и отпускает ее бесповоротно, чтобы она впредь могла стоять на своих собственных ногах, встретить обнаженной беззащитной грудью реакцию огромного мира и выстоять или упасть, исходя лишь из ее собственных качеств; чувство этого фатального освобождения, бесповоротности и окончательности этого действия. Он начал читать запинаясь, ужасно смущенный, почти