Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 23

— Но на самом деле, Ида, — тихо сказал он, продолжая медленно улыбаться ей своей тонкой улыбкой, — если уж ты так беспокоишься о том, чтобы сохранить девичью фигуру, как-нибудь обязательно попробуй вот что. — С этими словами он прогнулся назад, изящный и гибкий как хлыст, достал кончиками пальцев до пола и вдруг, с восхитительной грацией и скоростью и совершенно не сдвигаясь с места, прокрутил десяток прекрасных колес, которые бы сделали честь даже цирковому акробату.

Он изящно и без всяких признаков усталости встал на ноги, собрав овации беззвучного удивления, шквал искренних аплодисментов.

Но теперь все же пришло время для расставания: на дороге перед домом послышался звук двигателя, и через мгновение служанка тихо вышла на террасу и сообщила мисс Тельфайр, что ее машина подана. Она накинула вечерний плащ на хрупкие, будто точеные из слоновой кости плечи (они были очень похожи на какой-нибудь редкий дорогой фарфор из ее же собственной коллекции), протянула руку миссис Пирс быстрым и решительным прощальным жестом и повернулась уходить, говоря своим звонким, резким голосом:

— Ну, дети, я вас покидаю… Ах да, Джоэль, — сказала она, останавливаясь на мгновение, — я жду тебя и твоего юного друга завтра у меня дома на чай.

— А ты идешь в бассейн завтра утром, Маргарет? — крикнула миссис Пирс ей вслед.

— Этого, моя дорогая, я тебе пока не могу сказать, — ответила она. — Если не будет вызова из города. Поживем — увидим. Спокойной ночи, все! — и она зашла через залитую лунным светом дверь в дом.

LXI

Миссис Пирс стояла у подножия лестницы, исследуя «этого молодого незнакомца из внешнего мира» с терпеливой, но холодной и отстраненной улыбкой, выражающей безличное любопытство:

— Джоэль рассказал мне, что вы любите не спать всю ночь и бродить по округе. Что вы делаете в этих своих исследовательских экспедициях?

Он хотел ответить ей просто, но красноречиво, с изяществом и теплотой; он хотел нарисовать ей прекрасную картину своих полуночных странствий, чтобы очаровать мать своего друга и вызвать ее интерес. Но ледяная безличность улыбки этой женщины, гордое и надменное великолепие ее лица тут же убили весь пыл энтузиазма и убежденности, с которым он хотел говорить. Юджину показалось даже, что мышцы его языка онемели, сделались толстыми и неповоротливыми. Он стоял, неловко пялясь на нее, с жалким видом; и, наконец, вспыхнув гневом и досадой на свой косный, глупый, неповоротливый язык, запинаясь, ответил:

— Я… ну, просто брожу… — пробормотал он. — Я… ну… я гуляю, знаете ли…

— Вы — что, простите? — переспросила она достаточно любезно, но резко, с повелительной интонацией, которая сказала ему, что она, должно быть, уже устала терпеть его заикания, бессвязную речь, его неловкое бормотание.

— Ах! Вы гуляете! — воскликнула она с видом мгновенного озарения, как будто ее недоумевающий ум только теперь сподобился перевести бормотание Юджина на нормальный человеческий язык. — О… — сказала она тихо, секунду посмотрев на него с застывшей ледяной улыбкой, — ну конечно, это вы и делаете.

Ему казалось, что эта краткая реплика была отягощена холодным безразличием неприятия: в ней он, казалось, почувствовал неприступное равнодушие холодной отстраненности миссис Пирс — зияющей пропасти, которая отделяла ее жизнь от его. Уже казалось, что она отвернулась от него, отвергла его, сочла недостойным даже того мимолетного заинтересованного внимания, которое она уделила ему. Но через некоторое время, продолжая смотреть на него со своей сверкающей, ледяной, отстраненной, но все же беззлобной улыбкой, миссис Пирс продолжала:

— А что вы делаете, когда гуляете? Куда вы ходите?

Куда? Куда? И в самом деле, куда он ходит? Его разум отчаянно нащупывал весь ночной рисунок его скитаний по городу — по грациозной, призрачной паутине Манхэттена, с бесплодной угловатостью его улиц, расколотыми, похожими на айсберги, парящими над землей потрясающими высотными зданиями, с молчаливой замороженной суровостью старых улочек, застроенных обшарпанными коричневыми домами из грязного кирпича и ржавого, изъеденного от времени камня.

О, он думал, что сможет рассказать ей все, что можно было бы рассказать, что мог знать молодой человек, что мог знать любой человек о ночи, времени и темноте и о темном тайном сердце города; о том, что похоронено в сумерках, о тайном сердце всей Америки. Он думал, что расскажет ей все, что человек может знать об огромной ночи, и о молчаливых сердцах погребенных людей, об ожидании и нестерпимом желании, о том, что ждет там, ночью, на земле Америки, что похоронено в секретном центре ночного города, о немом едином языке невыносимого человеческого желания, молчании его единого сердца во всем его подавляющем красноречии, об огромном приливе, который накатывает в сердцах людей, темный и загадочный, как огромная вечная река; о том, что ждет, и не говорит ни слова, и что вечно молчит, но всегда знает, и нет слов, чтобы сказать о нем, нет языка, чтобы описать его; о том, что объединяет шесть миллионов заточенных в своих клетушках одиноких спящих людей в центре ночи и молчания, в огромных темных волнах бесконечной реки; и о всех наших похороненных песнях надежды, радости и дикого желания, что живут вечно в ночи и в Америке.

Да, Юджин думал, что сможет рассказать ей все это, но, когда он заговорил своим онемевшим и отчаянно непослушным языком, все, что он смог пробормотать, было:

— Я… я просто гуляю.

— Но где? — спросила она чуть более резко, по-прежнему глядя на него с ледяной, любопытной улыбкой. — Я очень хотела бы знать. Куда вы ходите? Что вы видите такого интересного? Что вы такого находите, из-за чего стоит не ложиться спать всю ночь напролет? Куда вы ходите в эти свои экспедиции? — снова требовательно спросила она. — По Бродвею?

— Да, — пробормотал он глухо, — иногда… и… иногда я еще хожу в центр города.

— В центр? — прохладная решительная пронзительность ее голоса, холодный серо-зеленый оттенок глаз сверлили его насквозь, как стальной бур. — Но куда именно в центр? В Бэттори?

— Н-н-ну да… иногда… И… и вдоль Ист-Сайда тоже, — пробормотал он.

— Где? — резко, повысив голос, переспросила она. Миссис Пирс по-прежнему улыбалась, но явно была в нетерпении, недовольная бессвязным бормотанием его ответов. — О! В Ист-Сайде! — наконец воскликнула она с ледяной улыбкой озарения. — В кварталах многоквартирных домов…

— Да, да, — отчаянно поспешил продолжить Юджин, — и по Четырнадцатой авеню, и Второй авеню, и Гранд-стрит, и… и Деланси… и Бэттори, и все доки и пирсы, и все такое, — выпалил он, видя нетерпеливую, сияющую улыбку Джоэля, его добродушную надежду, и представляя себе, каким жалким клоуном он себя