Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 115

Элинор говорила искренне, решительно, голосом сочным, но резким, сдержанным, но невероятно уверенным, хорошо воспитанным, но властным, полным отрицания и осуждения, голосом человека с богатым жизненным опытом.

— Ты не можешь сделать это! Я говорю тебе, что ты просто не можешь сделать это! Ты все испортишь, если сделаешь так!

Лицо Старвика густо покраснело от гнева, он отвечал тихим, манерным голосом, полным возмущения и негодования.

— Я крайне возмущен, — пытался усовестить он подругу. — Это ужасно неправильно и нечестно с твоей стороны так говорить! Я возмущен! — тихо, но с суровым обличением продолжал он.

— Ну уж извини! — Элинор выпалила последнее слово коротко и резко, совсем так, как его произносят англичане. — Если вы возмущен, давай возмущайся себе на здоровье — вот и все! Но в конце концов, мой дорогой, а чего еще ты ожидал? Если ты настаиваешь на том, что какого-то первого попавшегося молодого головореза, которого ты подобрал в бистро на Монмартре, надо таскать вместе с нами везде, куда бы мы ни поехали, не удивляйся, что твои друзья будут жаловаться на это! И они имеют право!

— Я очень возмущен! — повторил Старвик своим манерным голосом.

— Извини… — решительно сказала она, коротко, как и в прошлый раз. — Но именно так я считаю по этому поводу!

Она посмотрела на него несколько секунд, а потом вдруг, покачав головой быстрым сильным движением и содрогнувшись от отвращения и брезгливости, сказала шепотом:

— Ничего хорошего, Фрэнк!.. Я готова пойти на все возможные компромиссы… Но этот человек не годится, не годится!.. С ним у нас не выйдет ничего хорошего! — она говорила властным тоном аристократки из Новой Англии, дамы со стержнем, с характером и воспитанием, умеющей отстоять окончательную догму своего мнения относительно какого-то низкого человека, с которым «просто не выйдет ничего хорошего»!

И опять же Старвик, у которого на щеках разгорелись два пятна яркого румянца, повторил холодно, спокойно и с непреклонным упрямством только одно:

— Я очень возмущен!

Фрэнк, видимо, решил, что Алек, француз, с которым они встретились в баре на Монмартре однажды ночью и который сопровождал их в большинстве их развлечений, должен быть их гостем в предстоящем путешествии по Франции. Кроме того, с той высокомерной закрытостью, которая вообще была характерна для него, Фрэнк уже назначил встречу с французом в Париже в тот вечер и до нынешнего утра никому не удосужился сообщить о своих намерениях. Это и было причиной ссоры.

Когда вошел Юджин, они безразлично взглянули на него и возобновили свою ссору; Энн пришла немного позже, молча села и начала есть в угрюмом молчании. Это был неприятный обед. Элинор не изменила своей обычной манере, веселой, легкой, игривой, но на этот раз ее настроение радикально отличалось от веселого, доброго настроения прошлого вечера. Она была полна злобы и коварства, сердитого стремления ее измученного духа кусать и жалить всех подряд (как будто, причиняя боль другим, она могла в какой-то мере смягчить ее собственную боль).

— Дорогой, — промурлыкала она Юджину хитро и коварно, — я надеюсь, ты не забудешь обо мне окончательно теперь, когда ты покинешь нас? Пожалуйста, ты ведь будешь писать мне время от времени, чтобы подбодрить меня?.. Или это будет «прощай навсегда»? Потому что, дорогой, если это так, я хочу, чтобы ты мне прямо так и сказал… О, пусть это будет больно, но я лучше узнаю худшее прямо сейчас и сделаю что-нибудь этакое траурное: пойду в сад и поем землю, завою, побьюсь головой об стену, или еще что-нибудь в этом духе, — сказала она весело, но с таким злобным блеском в глазах и таким подозрительно гладким мягким тоном, что не оставалось сомнений: она задумала какое-то коварство. — Скажи же мне, что это не так, дорогой?.. Я имею в виду, будешь ли ты так любезен вспоминать обо мне достаточно долго, чтобы через некоторое время просто написать мне письмо… Даже неважно, насколько короткое или длинное оно будет, просто напиши, дай мне знать, что я для тебя по-прежнему что-то значу, — издевалась Элинор. — Ну же, дорогой, — добавила она ласково, наклоняясь к нему, — скажи, что напишешь… Обещай написать мне такое ма-а-ленькое письмо… просто крохотулечное маленькое письмишечко…

Она показала крохотное расстояние между двумя пальцами, а затем, когда он посмотрел на нее с запылавшим от возмущения лицом и сердитыми глазами, она нанесла стремительный, ловкий, решительный удар, прежде чем он мог придумать ответ, и заключила:

— Хорошо. — быстро сказала она и похлопала его быстро, решительно по руке. — Да благословит тебя Бог, дорогой! Я знала, что ты так и сделаешь!

Они закончили обед в угрюмом и несчастном молчании. После обеда Юджин пошел наверх, упаковал свой чемодан, спустился вниз и заплатил за номер. Когда он выбрался наружу, Элинор сидела в машине, ожидая его. Старвик еще не спустился.

— Положи свой чемодан сзади, — коротко сказала она, — и попроси Фрэнка поторопиться, если он собирается ехать. Осталось не так много времени.

— А где Энн? — поинтересовался он. — Она поедет с нами на станцию?

— Мой дорогой, — сказала она холодно, — я не имею ни малейшего представления. Почему бы тебе не спросить ее самому, если ты хочешь это знать?

Он снова покраснел, а затем с чувством мучительного стыда и стеснения сказал:

— Элинор, если ты не возражаешь, то есть… я хотел бы…

— Что? — переспросила она отрывисто, нетерпеливо и резко, повернувшись на сиденье и глядя на него. — Ты хотел бы что?

— Если ты не возражаешь, — сказал он, нервно сглотнув от смущения и в то же время приходя в ярость от того, что он вынужден чувствовать себя так… — Мои деньги! — наконец выпалил он.

— Что?.. Что? — снова спросила она резким, озадаченным тоном и через секунду воскликнула, как бы с внезапным просветлением: — О! Твои деньги!.. Ты имеешь в виду те экспресс-чеки, что ты дал мне на хранение?

— Ну да, — с несчастным видом сказал он, чувствуя необъяснимый стыд и смущение в связи с необходимостью обратиться к ней за своими же собственными деньгами и внутренне проклиная свою глупость, которая в порыве симпатии, возникшей у него к Элинор после их недавнего примирения, заставила его отдать в ее распоряжение все до последнего цента, — если ты не возражаешь, то есть…

— Ну конечно, дитя мое! — вскричала Элинор с восхитительным выражением изумления на лице. — Я сейчас же их тебе отдам! — И, открыв сумочку, она вытащила тонкую, маленькую черную папочку со всеми финансами, которые у него остались: три экспресс-чека по двадцать долларов. —