Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 95

«Будь благоразумна», – попросил он, протянув мне пахучий шарик териака[87] – средства столь дорогого, что я никогда не смогла бы себе его позволить. «Какой смысл взывать к благоразумию, когда просишь о безрассудстве?» – ответила я.

Он хотел добавить что-то еще, но рядом возник камердинер, и Эльпидио лишь надвинул шляпу. Он был бледен от страха, что никогда не увидит завершенным дворец, который должен сделать его тем, кем он себя представляет. Что я не сумею заслужить уважения мастеров, и те станут творить что вздумается (недаром по римским стройкам гуляла острота «Чуть хозяин отвернется, на работу хер кладется», дающая вполне отчетливое представление о том, насколько дурно велось строительство, стоило только архитектору и заказчику отвлечься). Что синьора Лючия недаром интересовалась, с чего бы это среди множества знакомых ему римских мастеров сын доверил руководство работами именно женщине. А еще – постыдный страх совершить ошибку куда большую: расстаться, потерять меня. «Береги себя, Аристотель, – с улыбкой шепнул он, вложив мне в руки ключи от дома. – Помнишь, я как-то писал: ключами от моего сердца владеть только тебе».

Часть четвертая

Архитекторша

(1656–1669)

Изо дня в день я играла роль хозяйки дворца на виа ди Монсеррато. Секретари и служанка уехали вместе с Бенедетти, на хозяйстве остался только камердинер Марио. Но и он будто растворился, поскольку – опасаясь заразы – забился в свой угол, всего один раз выйдя из комнаты. В тот день я с изумлением глядела, как этот франт в шелковой ливрее и белых перчатках взвешивает железные прутки, из которых будут выкованы гвозди, засовы и петли. Кузнец без лишних церемоний объявил, что запрашивает по шесть байокко за фунт, и скрупулезно записал названную Марио сумму: шестьдесят семь фунтов.

«Все так поступают. Случается, и сами хозяева, – безропотно сказал он мне, когда камердинер, проворный как хорек, скрылся из виду. – Боятся, мы материалы разворуем». «А есть основания?» – полюбопытствовала я. «То-то и видно, синьора, что вы никогда не делали в доме ремонта и не тратили собственных денег», – усмехнулся мастер Витанджело. Ключи, которые ему предстояло изготовить, были вовсе не от дверей, а от буфета. В хозяйских домах еду – и ту держали под замком. Сколькому же мне еще предстояло научиться! Мы, Бриччи, даже входную дверь не запирали.

Тем летом многие мои коллеги-художники из Академии Святого Луки – Пьетро да Кортона с учеником Чиро Ферри, Гримальди и Миль, Сальватор Роза и Куртуа, Ладзаро Бальди и Карло Чези, Маратта и Лаури, Коломбо, Мурджа, Шор, Гаспар Дюге, Мола, Канини и Кьяри – укрылись в папском дворце на Квиринале. Все они работали над фресками галереи Александра VII, и Киджи предоставил им убежище. Там же был и Бернини: снова став любимцем правящего понтифика, он долгими вечерами обсуждал с папой новые проекты. Именно Александр VII, а вовсе не Урбан VIII, дал ему возможность перестроить Рим по своему усмотрению. Именно он поручил Бернини возвести колоннаду на площади Святого Петра, кафедру в самой базилике и свою будущую гробницу. Его усилиями архитектор достроил дворец и церковь в Кастель-Гандольфо. При этом Бернини, в отличие от Барберини, папа всегда защищал.

Формально оставшись в Риме, мои коллеги были выше него: выше крыш, куполов и клубов дыма, тянущихся от санитарных костров, вне досягаемости миазмов, характерных для этих знойных месяцев, полчищ комаров и писка крыс у реки. В Риме, но в безопасности, за кордоном вооруженной стражи, что охраняла вход в папский дворец, отсеивая грузы и посетителей. Даже их пища – и та подвергалась проверке. Моим же убежищем стал дворец Эльпидио.

Я проводила там целые дни, избегая разговоров с матерью, что вращались вокруг одной-единственной темы. Какой дом опечатали сегодня, как далеко он от нашего и знаем ли мы его обитателей – а мы, разумеется, знали, ведь если жителей в квартале чуть больше одиннадцати тысяч, рано или поздно повстречаешь каждого. Случалось ли нам с ними говорить и когда, заходили ли мы в их лавки, касались ли рук, расплачиваясь за бумагу, кисти или краски. Сколько покойников насчитали поутру в лазарете, сколько людей с подозрительными симптомами доставили туда накануне, в самом ли деле порошок, испытанный на себе неаполитанским алхимиком, служившим герцогу Браччано, предохраняет от заражения. С другой стороны, делать матери все равно было нечего; она даже к мессе сходить не могла, поскольку из церквей унесли все скамьи, убрали святую воду, праздники больше не отмечались, а священник нашего прихода Святого Власия, напуганный смертностью среди коллег, умолял верующих возносить молитвы дома и не ходить к исповеди.

Что касается Базилио, отец мог бы им гордиться. Научные исследования и публичные оглашения указов: он подхватывал каждую новость, повсюду совал свой нос. Делал вылазки за ворота Порта дель Пополо, чтобы взглянуть, как вешают воров, пойманных на краже из опечатанных домов или перепродаже зараженных товаров, собранных для сожжения, и к Мосту четырех голов – посмотреть, как порют и бичуют лазаретских служителей, не подчинившихся приказам начальства. Подглядывал сквозь решетку за происходящим в Трастевере и в изборожденных рвами полях вокруг базилики Святого Павла, где непрерывно шли похороны. Особенно его потрясли братские могилы, вырытые каторжниками, – глубокие, мрачные. Свинцовые гробы полагались только знати, всех прочих бросали в неосвященную землю голыми, вповалку, не разделяя мужчин и женщин, без обрядов и молитвы, без малейшего знака, напоминающего о том, кем они были, – по большей части, конечно, нищими и убогими, поскольку чаще всего умирали представители низших слоев, но не они одни. «Жуткая это смерть, Плаутилла».

Мой брат старательно зарисовывал лодки, повозки, трупы и врачей с белыми тростями в руках. Он намеревался опубликовать хронику чумы. Базилио был не единственным – но желал опередить всех. Ремесленные мастерские постепенно закрывались из-за нехватки сырья и покупателей, торговля замерла, запасы продовольствия – не считая вина, которое власти, чтобы предотвратить обрушение экономики, разрешили ввозить из ближайшей округи, отказавшись объявлять карантин до окончания сбора винограда, – тоже подходили к концу. Однако типографы и печатники работали денно и нощно. Они издавали брошюры и листовки, проповеди и молитвы, даже повторные тиражи старых трактатов, предлагавших средства от других недугов. Базилио задумал печатать иллюстрированные листовки, на каждой гравюра с пояснением: по странице в неделю, правдивые изображения, точные описания, печать – среднего качества, бумага – низкого, цены по карману каждому. Хотел привлечь Бартоломео Лупарди, книготорговца с виколо делла Паче близ пьяцца Навона. «Если уж мне суждено отдать Богу душу в свои тридцать пять, не покрыв себя славой и ничем не запомнившись, – рассуждал он, –