Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 94

на выезд и исчезли. Поговаривали, будто к началу июля бежало уже десять тысяч человек: для города с населением чуть больше ста десяти тысяч число огромное. Нам тоже стоило уехать, прежде чем закрыли ворота. Но куда? Мы, Бриччи, всегда были горожанами, даже на виноградники выбирались только по воскресеньям, чтобы погреться на солнышке.

19 июля Кристина Шведская причастилась у кардинала Франческо Барберини и отбыла восвояси, направившись через Марсель в Померанию. Официально – чтобы уладить дела и получить от Швеции ренту, позволяющую ей вести жизнь, достойную королевы. Но в неменьшей степени и для того, чтобы убраться подальше из города, где повсюду вспыхивали новые очаги болезни. Я надеялась, что однажды она вернется, даже если встретиться нам не суждено: Рим в ней очень нуждался.

Следом, практически сразу, уехал и Эльпидио. Он хотел увезти синьору Лючию в безопасное место – поместье Бенедетти в Поджо-Миртето. Обещал, что задержится в Сабине не дольше, чем потребуется, чтобы обустроить мать. А поскольку остановить ремонт дома по виа ди Монсеррато было невозможно, он вдруг без лишних слов назначил меня своей преемницей.

«Но почему я?» – спросила я. «Да потому что добродетельная художница из Академии Святого Луки, работавшая по заказу Антонио дельи Эффетти, кавалера даль Поццо и доктора Гиббезио, теперь вполне может быть нанята аббатом Бенедетти. И еще потому, что никто другой сейчас попросту не согласится». «Не говори, не сосчитав прежде до десяти, – буркнула я. – А то как сболтнешь…» «Я всегда говорю чистую правду, Плаутилла Бриччи, – усмехнулся он, – по крайней мере, тебе».

Не знаю, что удивило меня больше – это предложение или сама весть об отъезде. Я была уверена, что аббат последует примеру своего первого хозяина, кардинала Франческо Барберини: тот, несмотря на смерть секретаря по прошениям, неосмотрительного приятеля Эльпидио, выказал недюжинную храбрость и вернулся в Трастевере, чтобы остаться с паствой. Впоследствии служба здравоохранения трижды помещала его в карантин, однако кардинал ни разу не обратился к папе и не пожаловался на бесчестие, как делали в его положении многие другие, умолявшие избавить их дворцы от позорной печати и считавшие необходимость подчиняться закону немыслимым оскорблением своего сана.

Поведение Барберини вызывало уважение даже у тех, кто некогда приветствовал его падение и так и не смирился с возвращением. Побег Эльпидио, напротив, можно было расценить как дезертирство. Придворный никогда не покидает свой пост. В день его отъезда я поняла, что чума увлекает нас на зыбкую почву: мы словно пересекли границу чужой страны, где уже не действуют привычные нам законы. Прежде чем поразить нас, обезобразить и уничтожить, чума лишала уверенности, идентичности, долга. В некотором смысле, она избавила нас от самих себя. Чума освободила аббата Бенедетти. И освободит меня.

«Синьора Бриччи, художница», – ворчливо доложила матери Эльпидио служанка аббата, с подозрением меня рассматривая. Я сразу ей не показалась, как и она мне. Было ей около пятидесяти, в доме Бенедетти она жила с детства, видела, как Эльпидио родился, как он рос, и потому считала «юного» хозяина-сверстника своей собственностью. Я в ответ пронзила ее равнодушным взглядом. Время, когда любая служанка могла меня запугать, давно прошло.

Синьора Лючия Палтриньери оказалась хрупкой горсткой костей, затянутой в черное, с совиными глазами и кукольными ручками. К лицу она прижимала пропитанный уксусом платок и отпрянула, как разжавшаяся пружина, едва я протянула руку. «Она до меня дотронулась?» – в ужасе взвизгнула синьора Лючия, и служанка угодливо закивала, хотя я ее даже не коснулась. Мать Эльпидио даже руками всплескивала, стараясь не задеть платья. Для нее я тоже мигом стала источником тревог.

Она и не подумала загладить свою неучтивость – напротив, обвинила меня в том, что я напрасно не прислушиваюсь к совету, который давали теперь даже священники: всячески избегать разговоров и даже случайных встреч с чужими людьми. Мне хотелось ответить, что для ее сына в Риме никого менее чужого, чем я, попросту нет. Вытирая оскверненную руку влажным платочком, она заверила, что помолится за меня. Я не стала говорить, что уже могу рассчитывать на молитвы ее дочери, поскольку не знала, упоминала ли сестра Евфразия о нашей дружбе.

В присутствии камердинера и секретарей аббат, игравший роль хозяина, пославшего за наемным работником, встретил меня с нарочитой любезностью. Я спросила себя, не был ли один из пары юношей тем призраком, что вешал на ворота винного склада записки, однако ничто в поведении их не выдавало. Оба носили очки и молча следовали за нами, пока Эльпидио объяснял мне планировку здания. Оно оказалось трехэтажным. Второй, господский этаж представлял собой анфиладу: я насчитала десять одинаковых комнат. Интересно, для чего они служили? Бенедетти было всего двое, а с учетом того, что секретари, служанка и камердинер обитали наверху, здесь хватило бы места по меньшей мере еще для одной семьи. Например, для всех нас.

Аббат провел меня в гостиную, где громоздились картины. Агент Мазарини показался бы неотесанным плебеем, не выстави он в галерее по меньшей мере полсотни произведений, причем добротной кисти. Художники, у которых он покупал картины для кардинала и французской придворной знати, дарили ему наброски, эскизы и копии: по хозяину и собаке честь. Часть собрания Эльпидио унаследовал от синьора Бенедетти и намеревался прикупить еще. Мне предстояло изучить их, разделить, выбрать подходящие стены и сгруппировать самым гармоничным и эффектным образом.

Я не могла оторвать взгляд от марин, портретов, грозовых пейзажей. Пенящиеся волны, кардиналы в алых мантиях, мрачные тучи, пронзенные солнечными лучами, пастухи средь античных руин, прославленные мужи с хмурыми лицами… Эти пейзажи, эти лица Эльпидио видел каждый день, когда открывал глаза, завтракал, читал. Я знала его двадцать один год, знала каждый дюйм его костистого тела, знала запах его дыхания, волос, пота, вкус его слюны – но ничего не знала о его жизни.

На кухне мне представили бригадира, плотника, стекольщика, кузнеца и позолотчика, который станет расписывать фризы в комнатах. «Синьора Плаутилла Бриччи, художница Академии Святого Луки», – объявил Эльпидио, и они, кивнув, опустили глаза. Я сразу поняла ход их мыслей: «Эти хреновы академики – настоящий бич строительства».

Так, знойным июльским утром, на обычной кухне, загроможденной оловянными тарелками и глиняными мисками, где приплясывали на дырчатой сковороде для жарки каштанов солнечные лучи, закончились наши тайные встречи. Мы стояли рядом, в одной комнате, при свете дня. Мне было почти сорок.

Баттиста Феррари, Франческо Умильта, Виново делла Валле, Якопо Витанджело, Джузеппе Ферро: имена степенно глядевших на меня мастеров я узнала позже. Эльпидио велел им следовать всем моим указаниям – ведь отныне синьора Бриччи говорила от его имени. Затем секретарь по имени Карло напомнил, что надо спешить: карета подана, синьора мать уже внутри, а лошади нервничают.