Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 77

слушал его, сам был далёк от рассказов. У него в памяти осталась та жизнь, какую он своими глазами видел, а новую жизнь, о которой не знал, он не хотел принимать. Словно взяли и разделили пополам время – это его часть, а дальше чужое. Там, в его частичке, была деревня, в которой он жил и учился, а что было после него – это уже другое время и чужая жизнь. Деревенская, но другая, где для него всегда бы нашлось место, а он не смог воспользоваться…

– Вот мне и приходится каждый раз приезжать в деревню, – сказал Кирилл, поплевал на окурок и бросил под ноги. – Никого уж не осталось. А понимаешь, тянет в деревню. Словно пуповиной сросся. Места себе не нахожу. Выпадет свободное время, и я тороплюсь сюда. Бывало, жену возьму или детей, но чаще один приезжаю. На кладбище заверну, посижу чуток, а потом приеду к дому, похожу по двору, на крылечке посижу, вот как сейчас с тобой. Сам с собой поговорю, а может, с домом разговариваю – бог его знает… Всё расскажу, что на душе лежит, в дом зайду, чуток постою, печку поглажу, по стенкам рукой проведу, словно здороваюсь, и тут же с ними прощаюсь, а потом выйду и домой отправляюсь, а на душе легко становится, словно тяжёлый груз сбросил. Так и мотаюсь, присматриваю за домом, лишь бы подольше простоял. Вот и получается, что каждый человек пуповиной связан с родным домом. Где бы ни был, а всё равно вернётся, вот как ты сейчас. А исчезнет деревня, и человек остаётся один-одинёшенек на белом свете. Пуповина рвётся, что ли…

И снова замолчал, поглядывая в сторону своего дома.

Иван тоже молчал, думая над его словами. А может, и правда, человек пуповиной связан с родным домом. Он жизнь прожил, редкий раз вспоминая о доме, где родился, а пришло время и он вспомнил. Да так потянуло, хоть волком вой, хоть головой об стену бейся. И поэтому он примчался, чтобы на деревню взглянуть, на дом родной, чтобы посидеть и с ним поговорить. Да, так и есть… Приехал, аж сердце трепыхнулось. Обнял дом, прижался к нему, и показалось, что он тёплый, словно живой. А может, и правда живой, кто знает…

– Ну ладно, Иван, будь здоров, – поднялся Кирилл. – Мне пора уезжать. Я недалеко живу, в соседнем районе. Сейчас заскочу к себе. Душа изболелась. Ну а ты приезжай сюда, всё же родной дом. Повидаешься, поговоришь с ним, и на душе полегчает. А ежели снова с тобой встретимся, посидим, за жизнь поговорим, наших стариков повспоминаем и помянем, царствие им небесное. Приезжай…

И ушёл. Взревел мотор, и машина, осторожно объезжая ямины, медленно направилась в проулок.

Иван долго сидел на крыльце. Часто курил, но бутылка осталась нетронутой. Пить не хотелось. Он смотрел на деревню. Нет, на то, что от неё осталось. Сидел на крыльце и вспоминал. Детство своё вспоминал. Деда и бабушку, а когда лето наступало, к ним приезжали гости. Тётка Дарья с мужем и оравой ребятишек, которые словно саранча сметали со стола всё, что приготовили, а потом мчались на речку, а тётка выскакивала и кричала вслед, если утонете, домой не приходите. Иван приставал, как можно прийти, если утонул? И никому покоя не давал, просил, чтобы объяснили – как. А дед сидел с бабушкой и посмеивался над ним. А потом бабушка звала тётку Дарью за собой. Следом мать торопилась. И они отправлялись полоть грядки или картошку окучивать. А тёткин муж, Иван уж забыл, как звали его, брал топор и колун, уходил к бане и начинал колоть дрова. Только слышно было, как он ухал, да поленья в стороны разлетались. За день огромную поленницу готовил. Здоровый мужик был! А потом баню топил, и они с дедом Николаем парились. Иван с ними не ходил. Жарко, аж уши в трубочку сворачивались, как посмеивался дед. А они парились. Долго бывали в бане. Выйдут, опрокинут на себя по ведру холодной воды и снова в парилку, а бабушка опять полные вёдра ставит. Знала их привычки. А потом, когда все возвращались из бани, до полуночи просиживали за столом. Бабушка доставала бутылку. Дед неторопливо разливал по рюмкам. Выпивали. Снова наливал. И опять выпивали. Потом долго пили чай и разговаривали. О чём говорили? Да обо всём и о жизни – тоже. А Иван засыпал за столом. Прислонится к деду, слушает разговоры взрослых, а бывало, что они песни пели, и не замечал, как засыпал…

Иван невольно оглянулся, когда ему показалось, что возле бани раздался стук топора и уханье. Оглянулся, и снова показалось, что на картофельном поле замелькали косынки, а вдалеке раздавались голоса двоюродных братьев и сестёр. И казалось, сейчас дед махнёт рукой и громко крикнет, чтобы все возвращались домой. Иван словно вернулся в далёкое прошлое и снова увидел всех: деда и бабушку, тётку и семью, даже собаку Альму увидел, словно она сидит возле крыльца и ждёт, когда ей вынесут косточку. Со всеми повстречался, и на душе легко стало, словно тяжёлый груз скинул.

А теперь ни деда с бабушкой, даже могилок не осталось после них. Давно уж матери нет, как и тётки Дарьи с мужем, их дети поразъехались по всей стране, и столкнись с ними на улице, мимо пройдёшь и не узнаешь. Оторвались они от родного дома, оборвали пуповину и разлетелись по всему свету, а вот вернутся ли в родной дом, никто не знает, и они – тоже…

Иван вздохнул и устало растёр ладонями лицо. На душе была лёгкая грусть, но в то же время – радость. Радость от того, что побывал в деревне, побывал в родном доме, с которым так и остался связан пуповиной, и повидался со всеми, кто был в его далёком прошлом.

Солнце на закат повернуло, когда он поднялся. Снова подошёл к дому. Раскинул руки, словно хотел обнять его. Прислонился. Крепко прижался и вдохнул глубоко, а запах был родным и близким. А потом повернулся и направился по едва заметной колее в сторону дороги, но тут же невольно оглянулся, когда позади раздался голос:

– Ванюшка, поди-ка сюда. Скворечни будем делать. Ты же у меня самый главный помощник. Поди сюда, внучок…

И снова показалось, что услышал голос деда.

И он медленно пошёл. Пошёл в сторону проезжей дороги. Иван шагал по заросшей колее, а на душе его была радость, словно на самом деле побывал в гостях. Иван чувствовал,