Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 64

Семен и почуял, как огнем полыхнуло внутри. – И мою медаль не тронь! Я кровь за нее проливал. Она жизнь спасла мне, а ты… Ишь, разоралась на всю улицу! Наверное, твой мужик и закладывает за воротник, что ему баба – дура досталась. В своей семье разберись, а на людей не кидайся, словно бешеная собака! Ишь ты, гавкает, и не остановишь…

– Я быстро на тебя управу найду, – рявкнула дворничиха. – И не посмотрю, что калека. Пожалейте их, несчастных… На каждом углу руки тянут, а у самих рожи пропитые, вот как у тебя, к примеру. Подайте копеечку! Ага, бегу и спотыкаюсь! Да я за эти копейки хрип с утра и до ночи гну. Вот вам, подавитесь!

Она ткнула кукиш в его сторону и еще сильнее замахала метлой.

Семен не ответил. Какой смысл доказывать, если она никого, кроме себя, не видит. Мужик пьет, а виноваты все, кроме нее. Он вздохнул. Растер грудь. Себя корил, что сорвался. Нужно было промолчать. Такие обвинят во всех грехах и глазом не моргнут. А теперь… Он снова принялся растирать грудь. Таблетки в кармане, но лезть не хотелось. Так пройдет… Он проводил взглядом еще ребятишек, которые торопились в школу, и вздохнул, вспоминая свой выпускной вечер.

Семен ждал, хотел после школы отправиться в город. Выучится на агронома и будет заниматься хлебом. У них поля были – конца и края не видно, а теперь ничего не осталось. Последний звонок, всю ночь с классом гуляли возле реки, мечтали, кто и куда уедет учиться, кто и кем станет, а утром узнали, что началась война. И Семен мимо дома помчался в военкомат. Не взяли. Мал еще, сказали. Не торопись. И на твой век войны хватит. Правда, по самые ноздри хватило…

Он закрутил головой. Каждый год в любую погоду в этот день он приходил сюда, чтобы посидеть и помянуть дружков. За годы многое изменилось в окрестностях. Первое время словно магнитом тянуло сюда. Еще ничего не восстановлено. Перепаханные снарядами окрестности. Повсюду можно было найти пустые гильзы, а бывало, натыкались на неразорвавшиеся бомбы и гранаты, и тогда вызывали саперов. И частенько за городом раздавались взрывы, как напоминание о войне. Траншеи, по которым ребята носились. В войнушку играли, словно в глаза ее не видели, хотя многие из них оставались в городе и при бомбежке или артналете прятались в бомбоубежищах или спускались в подвалы. Детская память быстро вычеркивает плохие моменты и сохраняет лишь хорошие. Так и они. Носятся по траншеям, освобождают город, но в то же время никто из них не хотел быть фашистом. Все были русскими. Чуть до драки не доходило, когда нужно было делиться на две группы. И играли, оглашая окрестности звонкими голосами. А некоторые шли и подсчитывали, кто больше из них нашел пустых гильз, и тут же спорили, от какого оружия. Казалось, они знают больше о войне, чем взрослые. А может, так и было…

А Семен сидел и смотрел на них. Он больше года был в артиллерии, а потом после ранения перевели в пехоту, и попал он в отделение Петровича. Обрадовался, когда попал к Петровичу. Сам Петрович всего лишь на несколько лет был постарше, но уже вся грудь в наградах. Вроде разница небольшая, но характер – не позавидуешь. А может, наоборот, завидовать нужно. Кремень! Его слово – закон для всех. Даже от ротного или комбата прибегал посыльный и говорил, что не сержанта, а Петровича к начальству. В его годы и по отчеству – это много стоило…

Семен закурил. Показалось, с неба донеслось курлыканье. Соловьи заглушали своим пением. Поднял голову. Долго всматривался в синее небо, по которому плыли редкие облака, и не заметил журавлей. Видать, показалось. Семен вздохнул. А потом снова задрал голову. Аж сердце неровно затрепыхалось, остановилось и опять заработало с перебоями, когда вдалеке рассмотрел неровный летящий клин.

– И летят журавушки во родны места, – не удержался, пробормотал он и растер грудь – саднило внутри. – И тогда над полем боя видел журавлей. Закружились они, словно кого-то высматривали. Низко опустились, того и гляди, пулей зацепят, а потом взмыли вверх, закурлыкали протяжно и печально и скрылись в сини небесной. Это было последнее, что запомнил Семен, когда рядом разорвалась мина и он упал навзничь…

Они частенько разговаривали с дружками в свободное время, хотя его было с гулькин нос. Был у них парень, Федор Каменев. Из такой глухомани призвали, что дружки даже названия не слышали. И любил этот Федор байки травить на досуге. Может, знал их, но скорее всего сам придумывал, чтобы солдат отвлечь и развлечь. Про зверушек рассказывал, про птиц всяких, а душу затронуло, когда про журавлей говорил, что это не простая птица, а у каждой душа солдатская. И кивнул в низкое небо, затянутое облаками, откуда доносилось курлыканье журавлей. Кружат они над полями сражений, то выше поднимутся, то чуть ли не до земли опускаются, а после боя журавушки взмывают в синь небесную и улетают – это они души погибших солдат уносят домой. И будут кружить над родными избами, будут курлыкать, покоя не давать, а жены и матери станут смотреть в небо, прислушиваясь к печальным крикам, и защемит сердце, беду почуя. И заплачут они вместе с журавушками, которые все ниже спускаются с небес, и будут они жить рядом – живые и мертвые…

– Брехня! – отмахнулся Васька Рогов, прижимая к себе автомат. – Поповские сказки. А вы сидите и уши развесили. Как нам говорили, человек произошел от обезьяны…

– Ага, а я думаю, на кого ты похож? – засмеялся Семен, и вслед за ним хохотнули солдаты, взглянув на низкий лоб, короткие кривые ноги и длинные ручищи. – Ну чисто макака!

Солдаты грохнули, но тут же умолкли, заметив серьезный взгляд Петровича.

Да, для кого-то от обезьяны произошел, но солдаты все чаще поднимали головы, когда над ними начинали кружиться журавушки, а потом взмывали в небеса и оттуда доносились печальные крики, словно прощались с ними. И живут они рядом с живыми. А сколько журавушек разлетелось ко родным местам – не счесть, а сколько еще отправятся в дорогу последнюю – неизвестно…

И в тот день, когда они готовились к переправе, в предутренних сумерках, где-то в темном небе слышались крики журавлей. А соловьи заливались – страсть! Будто и не было войны. Будто сейчас не раздадутся разрывы снарядов, не засвистят мины и не начнется стрельба. Соловушки радовались жизни и не думали о смерти.