Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 63

– Да, здесь они, – Семен похлопал по внутреннему карману. – Что, я обманывать стану тебя? Я без них не выхожу.

– Гляди у меня, – погрозила она пальцем вслед. – И долго не задерживайся. Я пирожки настряпаю с ливером, с картошкой да с калиной. Как ты любишь. Вчера калину купила на рынке. Сладкая да пахучая – страсть! Не засиживайся…

И Валентина захлопнула за ним дверь.

Семен осторожно спустился по лестнице. Постоял возле подъезда. Во дворе пустынно. Откуда-то донесся плач ребенка, а с той стороны раздается музыка военных лет. И сразу защемило сердце. Из крайнего подъезда выбежали ребята и с криками умчались. Из открытого окна раздавался радиоспектакль. Звякнула посуда. Слышны голоса. Видать, за стол садятся. Семен еще раз оглядел двор и потихонечку завихлял на костылях в сторону парка. Добираться недалеко. Парк, где стоял памятник освободителям города и списки погибших, где привык бывать Семен, находился на берегу реки, через которую они переправлялись. Выбили фашистов, прорвали линию обороны и закрепились на берегу. Тяжелые бои были. Фашисты беспрестанно атаковали, но наши держались. Многих потеряли в те страшные дни. В сырую землю легли они, чтобы журавушками-курлыкушками взмыть в синь небесную. А он остался в живых…

Высокий сутулый Семен передвигался на костылях. Со стороны казалось, словно огромная птица-подранок скачет на одной ноге по разбитому тротуару, того и гляди упадет, но остановится, чуток отдышится, шатнется и снова – топ-шлеп, топ-шлеп. Позвякивала медаль с отметиной. Кепка на глаза. Худое изможденное лицо. Хмурый взгляд. В руках тюльпаны. Прохожие шли и оглядывались на него. Вроде праздник завтра, а у него медаль на груди, да еще покореженная, и помятые тюльпаны в руке. А Семен шагал, не обращая внимания на них. Бывало, останавливался. Отдышится и снова – топ-шлеп, топ-шлеп. Так и дошлепал до памятника.

Опершись на костыли, он стащил кепку с головы и положил цветы на гранитную плиту. Стоял и смотрел на каменные лица. И всегда казалось, что видит своих дружков, а вон Петрович со связкой гранат поднялся и замер в броске. Лицо у него хмурое, и взгляд тяжелый. Знал, что с ним будет, но не испугался смерти, за спины других не прятался. А сам поднялся, чтобы дот уничтожить, чтобы своих ребятушек спасти. И спас, а сам погиб…

Семен завихлял на костылях к спискам погибших. Своих нашел. По каждой фамилии провел рукой, словно здоровался. Да, тяжелые были бои за переправу. Многие погибли, и дружки – тоже. Журавушками в синь небесную и закурлыкали, полетели во родные края, где будут жить они – мертвые рядом с живыми…

Семен достал бутылку. Налил в стопку и поставил на гранит. Сверху кусочек хлеба. Налил вторую и выпил. Милиционер взглянул на него, но ничего не сказал. Видать, понимал его. Мимо прошел и честь отдал. И зашагал по своим делам. А Семен словно не заметил его. Он стоял и смотрел на памятник, а душой был там, где погибли ребята. Затем оглянулся в сторону реки. Это через нее переправлялись в том военном мае. И здесь держали оборону, пока наши не подошли. Сейчас городские улицы, парк и набережная, по которым любят гулять жители, а тогда живого места не было в округе. Повсюду воронки, окопы словно нити опутывали эти места, и земля, начиненная железом…

Семен оглянулся. Дошлепал до скамейки и уселся, а культю на костыль – пусть отдыхает. Закурил. Снова огляделся. Много лет прошло с той поры, а словно вчера это было. И была война, и ребята были, и переправа, где плоты, словно щепки, разлетались от вражеских снарядов. И был страх. Не боятся только дураки, как приговаривал сержант. Все боятся, но есть слово «нужно», и поэтому мы идем вперед. И мы шли. Падали. Поднимались. И снова шли, потому что – нужно…

Он не забыл, когда переправились и сразу пошли в атаку. Вот и вражеские окопы. Едва Семен скатился в окоп. Повсюду россыпи гильз, валяется автомат, немецкая каска, а неподалеку два фашиста. Кто-то опередил Семена. Краем глаза успел заметить, как навстречу ему из блиндажа выскочил фашист и тут же отпрянул в сторону, когда его увидел, выхватил пистолет и сразу же выстрелил. Вроде рядышком был, но промахнулся. И Семен скосил его очередью из автомата. Он до сих пор помнит лицо этого фашиста. Видать, офицер какой. Выбрит. На щеке крупная родинка. И клочок бумажки приклеен. Видать, порезался. Он выскочил, и в глазах было удивление – это откуда тут русский взялся, а потом удивление сменилось страхом и еще чем-то… Ненавистью что ли… Он вырвал пистолет из кобуры, и Семен увидел вспышку. Ему даже показалось, что обожгло выстрелом. Но пуля просвистела мимо. И тогда уже он полоснул. Видел, как враг споткнулся и повалился на бок, рука неудобно подвернулась за спину, на которой расцветали яркие красные пятна крови. Семен перепрыгнул через него, снял еще одного фашиста, который пытался выбраться из окопа. Затарахтел пулемет. И Семен бросил гранату. Пулемет умолк, но чуть погодя вновь застрочил. Следом еще одну гранату кинул, следом еще одну и выпустил длинную очередь. Стрельба прекратилась. Пригибаясь, Семен помчался вперед. Там были наши солдаты и враг, которого нужно уничтожить. Батальоны шли в атаку…

А сейчас мимо него промчался мальчишка. Следом еще один. Чуть погодя целая группа прошла. И зашептались, тыча пальцами в него и его покореженную медаль «За отвагу». По глазам видно, что хотят спросить, но не решаются. А потом помчались наперегонки. Прозвенел звонок. Школа неподалеку. Ребята ждут не дождутся, когда наступят каникулы…

– А не рановато взялся за бутылку? – неподалеку раздался ворчливый голос дворничихи в линялом синем халате, косынке, галоши на ногах. Она широко махала метлой, поднимая пыль, и посмотрела на его поношенный костюм и худое морщинистое лицо с воспаленными красными глазами после бессонной ночи. – Сразу видно, что не первый день в загуле. Не рано отмечаешь праздник? Здесь дети играют, люди отдыхают, а он с бутылкой сидит. Ни стыда, ни совести нет! Хотя для вас, алкашей, каждый день – праздник. Деньги есть – Уфа гуляем, денег нет – Чишма сидим. Тьфу на вас! Что ты мне суешь свою медаль? У моего алкаша тоже есть. Утром уйдет как человек, а вечером на бровях приползает. Сволочи!

Она в сердцах сплюнула, приняв его за алкаша, и еще сильнее замахала метлой, больше поднимая пыль, чем убирая мусор.

– Не разобравшись, не сволочи людей, – стал заводиться