Ворота к морю - Джейн Джонсон Страница 57

«Я буду посылать тебе все, что заработаю», – пообещал я. Мой отец был мужественным человеком: ведь только три месяца назад родилась моя младшая сестренка.

– Сколько же вас всего? – спросила Оливия с удивлением: она-то была в семье единственным ребенком.

Хамид улыбнулся, и его глаза блеснули в мерцающем свете.

– Десять, – сказал он, и Оливия присвистнула – не очень-то благовоспитанно. Это папа научил ее свистеть, а мама этого не одобряла. Хамид перечислил все имена – поток незнакомых звуков. – И вот я отправился в Оран. «Просто иди вниз по склону, – сказал мне отец, – а потом все прямо и прямо, до самого моря».

«А ты когда-нибудь видел море?» – спросил я его. Я-то сам видел только черно-белые фотографии в учебнике французского. La mer, la Méditerranée[28]. Оно было похоже на огромную горную долину с разбредшимися по ней овцами – только это были не овцы, а лодки.

«Один раз, – ответил отец и добавил сахара в чайник. – Всего один раз. Я тогда заплакал: такое оно большое». Это меня испугало: оказывается, есть что-то, способное так глубоко потрясти моего грубого, сурового отца, человека, привычного к диким просторам гор и неба. «Это было прекрасно, – мечтательно добавил он. – Прекраснее всего, что я видел. – Он помолчал. – Не считая твоей матери в нашу брачную ночь». Мне было трудно считать мать красивой: она была худая, смуглая, как земля в горах, волосы у нее вились, как шерсть у самого крупного барана в стаде, а глаза были как у канюка.

Четыре дня ушло у меня на то, чтобы добраться до побережья, и еще полдня – чтобы дойти до окраины Орана. Я сидел на холме с видом на город, только что выйдя из леса, где местный фермер рассказал мне, что в Африке убили двух последних берберийских львов, и любовался зрелищем. Оно лишило меня дара речи. Все там было белое: и дома, и дороги, а море такое голубое – голубее неба, голубее свежей лаванды, голубее горечавки, с легким оттенком зеленого, будто в глубине его скрывались подводные луга. Оно было огромное! В нашей деревушке было, пожалуй, штук тридцать домов, все они были сложены из писе – то есть из земли и соломы – и покрыты крышами из обожженной глины. Они были частью земли, на которой стояли, частью неизменного пейзажа. А Оран весь сверкал серым и белым, и повсюду блестело стекло, а на улицах было полно автомобилей. Я никогда не видел автомобилей: в наших краях, если тебе нужно поехать на муссем[29] или на рынок, ты садишься верхом на осла.

Отправляясь в путь, я надел свою лучшую джеллабу, и это было глупо. После четырех ночей, которые я проспал прямо в ней, после того, как мне то и дело приходилось отцеплять ее от колючих кустов и кактусов, она стала пыльной, рваной и мятой. Как же я устроюсь на работу в таком ослепительном городе, если одет как бедный крестьянин? Вот почему я сначала остановился на окраине и стал работать на местном базаре: выполнял разные поручения, помогал торговцам, где за буханку хлеба, где за яблоко или апельсин или порцию тажина[30] – все мужчины, работавшие там, готовили себе сами. Немало разного я узнал от людей на этом рынке: ведь многие из них бывали во всех районах города. Там был продавец клубники и лимонов, продавец трав и духов, а еще человек, который чинил и продавал старую одежду. Он-то и снабдил меня рубашкой и брюками, похожими на те, что носил мой учитель, пусть и подшитыми, с разномастными пуговицами, а кое-где и с заплатками. Я тут же надел этот новый костюм и подумал, что выгляжу как иностранный принц. Торговец травами рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Одна из моих лучших покупательниц, жена французского чиновника, живет в большом доме в Новом городе, – сказал он. – Пойдем со мной, когда я буду доставлять ей следующий заказ. Будь почтителен и вежлив, покажи кое-что из своих знаний – может быть, она знает кого-нибудь, у кого найдется для тебя работа, скажем, на таможне или в порту.

Мужчина за соседним прилавком, услышав это, звучно сплюнул в пыль.

– Оставайся лучше здесь, среди добрых алжирцев, вот тебе мой совет. Ни к чему связываться с этими… – Здесь он употребил нецензурное слово, которое я не могу повторить, имея в виду французов. – Они относятся к нам как к рабам, как будто мы из диких джунглей. Я сам слышал, как они называли нас черномазыми, смеялись над нашим языком и нашими обычаями. Не попадись в эту ловушку, не думай, что они особенные или чем-то лучше нас. При всех своих изысканных манерах, они сами не лучше дикарей.

Продавец трав закатил глаза, будто слышал это уже много раз.

– Оставь парня в покое. Все, чего он хочет, – заработать немного денег для своей семьи.

На самом деле я хотел большего, однако кивнул в знак согласия.

На следующей неделе я оказался в Нувель-Вилле, Новом городе, в большом белом доме с блестящими мраморными полами и светом, горевшим повсюду. Я с трудом верил своим глазам. Дом был обставлен богаче, чем наша местная мечеть: резные деревянные ширмы, большие фарфоровые вазы, серебряные кубки. Все картины и зеркала были в деревянных рамах искусной резьбы, с узором из листьев аканта, вьющихся, словно живые. Я сам любил резать по дереву, сидя у костра по ночам в горах, рассказывая сказки братишкам и следя, чтобы к стаду не подобрались лисы и шакалы. Но я умел делать разве что кукол для сестренок или грубую деревянную посуду для матери. Теперь же я загорелся желанием выучиться по-настоящему искусно владеть ножом, чтобы творить такие произведения искусства. Я был настолько заворожен, что подошел к самому большому зеркалу и коснулся пальцами его рамы.

– Не трогай, пожалуйста! – прозвучал пронзительный, сердитый женский голос, и я попятился назад, как провинившийся мальчишка.

– Простите. Просто оно такое красивое – как зеркало из старых сказок. Кажется, что в нем может сидеть джинн, который попытается меня заколдовать, или очарованная принцесса, которая попросит, чтобы я ее освободил.

Женщина рассмеялась и повернулась к торговцу травами.

– Я поняла, что ты имел в виду, Омар, – он и впрямь очень обаятелен, и французский у него превосходный. – Она снова посмотрела на меня. – Ты умеешь читать и писать?

Я ответил, что умею, и начал перечислять свои достижения. Она подняла руку.

– А считать?

– Мой учитель