Ворота к морю - Джейн Джонсон Страница 56

Она трижды постучала в дверь туннеля. Долгое время ничего не происходило и никаких звуков не было слышно. Затем послышался скрежет ключа в замке с другой стороны, дверь медленно-медленно открылась, и из-за нее осторожно выглянул Черный человек. Когда он увидел Оливию с подносом, освещенную пламенем свечи, напряжение с его лица пропало, он проскользнул в дверь и закрыл ее, отрезав от них темный проход.

– Как вас зовут и как вы оказались в плену? – спросила Оливия, когда они уселись на перевернутые банки с краской, и она смотрела, как он высыпает в чай три ложечки сахара. Французские слова снова всплыли в памяти, и Оливия предложила ему пересидеть пока здесь, на случай если полицейские вернутся.

– Меня зовут Оливия. Оливия Китто, а это дом, где я родилась.

Он протянул ей забинтованную руку для пожатия – очень церемонно.

– Меня зовут Хамид. Позвольте, я расскажу вам свою историю. Там, откуда я родом, меня знают как рассказчика. Даже там, где люди понимают, что рассказ нужно вести неспешно, не подгоняя на ходу, как ослов, которых медленно ведут по старым тропинкам к рынку, мне иногда приходится просить слушателей иметь терпение. – Он проговорил это медленно, тщательно подбирая слова, коротко улыбнулся ей, а затем опустил взгляд в свою чашку, словно пытаясь что-то вспомнить. На его щеках лежала густая тень от ресниц. Наконец он одним быстрым глотком осушил чашку и поставил ее обратно на поднос. – Поэтому я заранее прошу прощения за то, что начну с самого начала, хотя может показаться, что это не имеет отношения к ответу на ваш вопрос, но, надеюсь, вы меня простите.

Глава 19

Хамид

– Я родился в деревне на северо-западе Алжира, у подножия Атласских гор. Мой народ – древняя раса, носящая имя «имазигены», то есть «свободные»; французы именуют нас берберами: они взяли это слово от египтян, которые прозывали нас «пришельцами». Мы жили в Северной Африке тысячи лет – до римлян, до арабов, до андалусцев и турок. Но только французы попытались нас изменить. Семья моего отца родом из Марокко, а мать – из горных районов. У нее есть татуировки – здесь и здесь. – Хамид показал на свой лоб и подбородок. – Глаз куропатки – для красоты; нукат, или ддар, – для безопасности и уютного дома. Мой родной язык – тамазигхт, потом дариджа, наш местный диалект арабского, и французский. А вот английский, по-моему, очень трудный. В нем нет никакой логики, – нахмурился он. – В детстве я думал, что буду заниматься тем же, чем занимался всю жизнь мой отец, – пасти наших коз и овец на горных пастбищах, перегонять их в долину во время засухи, а в дождливый сезон на вершины, чтобы побаловать самой вкусной травой. Думал, буду лежать в тени старого дерева, вдыхать аромат тимьяна и лаванды и смотреть, как наши стада разбегаются по земле, словно живое облако, как козлята и ягнята, играя, наскакивают друг на дружку, сталкиваются головами и скачут с камня на камень, а матери зовут их к себе, чтобы не отбились от стада. Но пришли годы, когда не стало дождей, перестала расти трава, козы и овцы исхудали до костей, и нам приходилось продавать их на шкуры и мясо, пока они не пали без всякой пользы. Для меня это было невыносимо – я ведь их всех знал по именам.

С девяти лет я по целым неделям жил в горах. Потом возвращался домой, и меня сменяли старшие братья, Ибрагим и Назир, а мы с Омаром вместо них ходили в школу – с восьми утра до пяти вечера. Мои родители никогда не хотели, чтобы я учился в школе, – она ведь была далеко, за несколько долин от нашего дома, и, что еще хуже, учителем там был француз, – но если меня не пускали, я слонялся по дому с таким тоскливым видом и так лениво помогал по хозяйству, что мама в конце концов бросала в меня ложками и тапочками, а отец говорил, что, раз уж у меня все равно голова пустая, так лучше сходить и набить ее хоть чем-нибудь.

Я любил школу. Любил долгий путь, когда не нужно ничего делать, знай любуйся камнями, растениями и облаками. Любил сидеть в классе с книгами и карандашами. Сколько нового я там узнал – учитель, рассказывая о мире, словно расстилал перед нами волшебный ковер. Я ведь понятия не имел, что за пределами Уджды, Ауреса или Орана есть что-то еще, да и там-то никогда не бывал – для меня это были просто границы реального мира. Зато мир воображаемый простирался далеко-далеко, как сказки из Корана и «Тысячи и одной ночи», – от китов на дне океана до султанских гаремов. Наш учитель был родом из Нанта, и как он говорил! Выговор у него был великолепный. Для меня, привыкшего к рычащим и хриплым звукам тамазигхта, к реву баранов и вою шакалов, его речь звучала музыкой. Я увидел, что можно жить иначе. Учитель не ходил босиком, в потрепанной джеллабе, как мы с братьями. Хотя он и жил при школе, где обстановка была не лучше, чем у нас дома, он всегда носил белую рубашку и галстук, брюки со складками и блестящим кожаным ремнем, хорошие туфли, а зимой – шерстяное пальто. Я хотел походить на него, – чтобы у меня были такие же блестящие волосы, гладко выбритый подбородок и четкое произношение. Это стало моей мечтой, моей целью.

И когда я услышал от разъездного торговца лекарствами, что французская администрация в городе Оран нанимает молодых людей в качестве переводчиков и помощников для разных поручений, то решил, что должен попытать счастья. Я пришел к отцу и сказал, что хочу уйти из дома. Я думал, он рассердится. Он человек на вид суровый: темная кожа вся изрезана морщинами от ветра и солнца, глаза похожи на кремень, а густая борода черная как ночь. Когда я высказал ему все откровенно, он не стал кричать. Мы сели рядом, и он налил мне чаю первому, подняв чайник высоко вверх… – Он показал на маленьком коричневом чайничке Оливии, наклонив его так, что она испугалась, как бы крышка не слетела и не разбилась о твердый пол. – Когда чай наливают так, на поверхности появляется пенка из светлых пузырьков – мы называем ее «тюрбан», или «шеш». – Его белоснежные зубы блеснули в полумраке. – Затем он налил стакан себе, сел по-турецки и выпил чай, не говоря ни