Города богов - Сергей Сергеевич Суханов Страница 52

Хлопнув по плечу, довольно заявил:

– Хороший хабар у бедуинов взяли. Полные амфоры благовоний. Они хоть и запечатаны глиной, но от них такой аромат исходит… Будто нюхаешь не горшки, а подол Астарты на алтаре… Еще ткани из верблюжьей шерсти… Ты тоже можешь рассчитывать на свою долю. Я это тебе уже обещал, теперь подтверждаю. Хорошо бы еще иудеев распотрошить. Тогда из Ниневии можно и не возвращаться…

Потом посеръезнел:

– Лишь бы персидскую заставу проскочить.

Сидонец как в воду глядел.

Датапатиш с изумлением таращился на необычно большой караван. Ему сразу бросилось в глаза, что половина верблюдов – египетские тяжеловозы, а другая половина – быстроходные, хотя и менее выносливые катабанцы. Вроде бы такие же катабанцы из Аравии недавно проходили через заставу в обратную сторону.

Бандиты заранее договорились припрятать кинжалы под одеждой, чтобы можно было сразу ринуться в бой, если персы почуют подвох. Они с равнодушным видом стояли возле своих верблюдов, постреливая глазами друг на друга в ожидании сигнала для атаки.

Пока датапатиш смаковал библинское вино из большого серебряного рога, писец шуровал по поклаже. Требовал развязать то один мешок, то другой. Подозрительно оглядывал амфоры.

Наконец с озадаченным видом подошел к начальнику.

С почтением обратился:

– Артештаран[102], должен доложить, что этот груз я уже досматривал несколько дней тому назад.

– Уверен? – спросил датапатиш, медленно опуская руку на навершие акинака.

– Клянусь Митрой! На амфорах такой же рисунок каменного козла ибекса. Изгиб его огромных рогов ни с чем не спутаешь. В сосудах был ладан – у меня все записано… И эти тоже ладаном пахнут.

– Тревога! – заорал взбешенный датапатиш такабару с трубой-корной.

Пронзительный и звонкий сигнал корны оборвался короткой немощной трелью, когда кинжал Кориандера вошел трубачу в живот. Но на крик командира в ворота полезли персидские воины.

Завязалась жестокая драка.

Вот перс рубанул сидонца боевым топором по голове. Из рассеченного лба хлынула кровь, а сидонец тяжело осел на землю. Такабар сразу набросился на другого сидонца, но еще один бандит налетел сбоку, всадил ему кинжал под ребра.

И тут же сам упал на подогнувшиеся колени с торчащим из спины дротиком. Персидского лучника Кориандер пришпилил копьем к бревну после того, как тот успел уложить двоих сидонцев.

Перевес перешел к бандитам, когда один из них начал стрелять из лука. Вскоре схватка закончилась. Датабам был полностью перебит, а бандиты остались вшестером.

Шамаим, растрепанный, в заляпанном кровью кетонете, тяжело дышал над телом убитого врага. Сознание медленно возвращалось в его все еще подернутые яростью схватки глаза.

Но тут из-под трупа такабара вылез писец. Завизжав, юркнул в приоткрытые створки ворот. Еще через мгновение он уже несся в сторону города.

– Сними его! – заорал караванщик лучнику.

Один из бандитов уперся руками в бревна засеки и нагнулся. Другой сидонец помог лучнику забраться на спину товарища. Лучник прицелился, глядя в прореху между оструганными остриями комлей.

Тростниковая стрела сорвалась с тетивы. Мелькнув в воздухе молнией, она вонзилась писцу между лопаток. Маленький человек споткнулся, неуклюже взмахнул руками, затем плашмя рухнул на землю, словно его огрели по шее веслом.

– Уходим! – приказал Кориандер. – В Кадеш нам теперь путь закрыт. Нужно вернуться к ущелью. Двинемся на восток… Да поможет нам Царица небес!

2

В последний день месяца не не гар[103] засушливого сезона Энлиля караван Зээва заночевал вблизи развалин древнего Каркара.

Из свитков Лигдамида Геродот знал о печальной участи объединенного войска палестинцев, арабов и египтян, разгромленного на подступах к этому городу армией ассирийского царя Салманасара. Военная катастрофа произошла четыреста лет тому назад. А сто лет спустя Каркар был разрушен и сожжен дотла ассирийским царем Саргоном.

Когда-то богатый караванный город превратился в безжизненные груды каменных блоков и россыпи глиняных кирпичей. О том, что даже в этом унылом месте возможна жизнь, говорили лишь буйные заросли скальной розы да рощицы диких финиковых пальм.

Малиновое солнце отдавало вечеру последний жар. Перекличка рыбаков на реке звучала непривычно громко в предзакатной тишине. По лесу разнесся дробный стук дятла. Где-то в отдалении с треском рухнуло подгрызенное бобрами дерево. Рассевшись на голубовато-зеленых листьях метельника сходили с ума цикады.

Верблюды со спутанными веревкой передними ногами разбрелись среди акаций вблизи лагеря. Ослы деловито объедали кусты тимьяна. Выпущенный из клетки петух гордо уселся на поваленное бурей дерево. Повертел головой в поисках соперника, а никого не увидев, в расстройстве свесил гребень набок.

Шасу остались на стоянке в качестве дозорных. Бедуины никогда не мылись водой, предпочитая счищать грязь с тела песком. Никкал вызвался следить за стадом. Остальные погонщики во главе с Зээвом всей гурьбой отправились к Тифону.

Мужчины, как водится, купались, голыми. Просто побросали на песок распущенные набедренные эзоры. Затем с плеском зашлепали по мелководью. А добравшись до быстрины, лихо ныряли в мутную коричневатую воду.

Рахель, не снимая куттонета, ушла подальше в заросли рогоза, чтобы не подвергать спутников осквернению. Волосы иудейка подвязала шерстяным шнурком – хевелом.

По пойме разносились смех и громкие возбужденные голоса погонщиков. Геродот первым делом прополоскал зому и хитон. Тщательно отжатую одежду пришлось пока развесить на ветках багрянника.

Наконец, галикарнасец зашел в реку. Он плескался вместе со всеми, наслаждаясь прохладной свежестью воды и ощущая, как натруженные за день ноги снова наливаются легкостью. Попробовал грести саженками, но когда почувствовал опасную силу течения, благоразумно повернул к берегу.

Выбравшись на песок, Геродот замахал руками, разгоняя комаров. Потом обмотал еще сырую зому вокруг чресел. После изнуряющей дневной жары мокрая ткань набедренной повязки приятно холодила кожу.

Галикарнасец бодро зашагал к лагерю, держа в руке глиняную хою. Привязанный к дереву осел привычно жевал траву. Над потрескивающим костром дрожал воздух.

Сменный хитон оказался сильно помятым из-за длительного хранения в котомке, однако надежно прикрыл тело от обезумевших кровососов. Хотя приходилось то и дело хлопать себя по голым икрам.

Геродот уселся возле костра прямо на земле. Палетку Мнемхотепа осторожно поставил на корягу. Плеснул в нее воды из хои, чтобы растворить шарик черной туши. Красную тушь разводить не стал – пусть начальные буквы строк и заголовков выводят писцы в скриптории, когда будут переписывать папирусы набело.

Заранее склееный и свернутый в трубочку папирус он размотал, перебросив через торчащий из коряги сук. Свободный конец свитка уложил себе на колено. Попробовал пальцем острие калама.

Пора было записать свежие наблюдения: «…Только три народа на земле искони подвергают себя обрезанию: колхи, египтяне и эфиопы. Финикияне же и сирийцы, что в Палестине, сами признают, что заимствовали этот обычай