Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 50

в котле закипит пашенцо, ведь в брюхе с раннего утра ни корочки хлебенной не позобано: и в сухое не переодеться пока, надо до крутых потемок еще освежевать последних лысунов, завернуть сало в шкуры, приготовить «кожу» для обратной дороги домой… Казалось, проклял бы такую жизнь и бурсу эту, ноги больше не будет в море с этим людоедским промыслом, но приходит новый февраль, и опять верстается мезенский мужик в бурсу; ведь за спиной семья, которую надо кормить.

* * *

Но артель тяже бурсы, где все идет по обычаю и заповеди, все в поровенку, одно хлебово, одинаковый пай, а в артели больше по закону, жмет покрутчика хозяин, хотя вроде бы и нет его на глазах, он там где-то, не в глухой темени Груманта, а в Окладниковой слободе иль в Архангельске, но каждый работник по найму чувствует его постоянный надзор; хозяин всегда в памяти, он тенью стоит за кормщиком, который каждый день всех понукает на работу, перед сном подсчитывает Макаль добычу, прикидывает на пальцах, сколько при удачном промысле положит ему в приварок богатеня, и какие целковые привезут семье его ребята-покрутчики, и хватит ли им того нажитка расплатиться с забранным долгом. Вот и гнут спину покрутчики в жуткую темень и в светлый вешний осиянный день, когда при слепящем солнце одеваются вершины Груманта в золотые ризы…

Не дает Проня Шуваев залежаться Петрухе, толкает в «бачины», де, хватит, барин, валяться, дуть в норки, вставай на молитву, благодарить будем соловецких угодников Зосиму и Савватия, что помогли дожить до утра в полном здравии: кто рано встает, сынок, тому Бог подает; а кто поздно встает, у того Сатана гроши отымает. А и верно, что кулемники ждут охотника, песцы жируют после пурги, рыскают тухлых моржовых сальных обрезей, успевать надо, пока снова не завьюжило. Тут прямой убыток. Прав Проня из Нижи: чего попадать на Грумант на экие страсти, чтобы прохлаждаться? Валяться в постели можно и дома.

«И нынче не приходила Знобея. Наверное, пугал Проня из Нижи», – так решил Петруха. Не мог парень знать, что еще в прежние годы девка-лихоманка однажды повадилась к Проне похаживать, пробовала задушить в объятиях, да ничего не вышло. Какой-то заклянутый, твердый, будто отломок гранита, оказался поморец; вроде бы искры и летят, а не вспыхивает мужик, всегда на зубах у него молитовка. Вот и злилась девятая иродова дочь, что и этот мальчишка выскальзывает из ее рук. Уж больно сладенький отрок, видом как бы ребенок еще, а во всем остальном ярый мужик, устали не знает, такой бессонный. И почувствовала Знобея, что понесла от парня: так хотелось, чтобы Петруха остался с нею. А с Проней не сладить; он колдовские запуки знает, и заговорное слово, и насылы по ветру, и землю отворяет, и духов древних призывает, когда поет былину, и тогда со святыми знается.

Проня стащил с Петрухи такую угревистую овчину, полную сновидений. Тут уж не до баловства: не время цепляться за окутку, когда над тобою стоит твой спаситель и благодетель, которому кланяется в пояс весь Зимний Берег. А мальчишке собраться в дорогу – только подпоясаться; второпях, молча, поверх бурзунка насунул малицу, маличную рубаху, за опояску заткнул нож, вачеги – промысловые рукавицы с надолонками (ладони, обшитые кожей), на голову шапку-мезенку с длинными ушами, на ноги пимы с липтами (чулки из шкурки новорожденного олененка). Вот и весь сряд: готов парень на промысел даже без «шамовки». Харч на два дня старшой уже сложил в кису – дорожный мешок, туда же бурак со «ставкой» и корчик с морошкой: на промысле свои законы: идешь в дорогу на день, бери еды на неделю. Отправился на неделю, запасайся на месяц…

«Давай, садись за стол да поснедай, – остановил горячку Проня. – Пропусти в брюшишко горяченького, абы теплого… Не на гульбище, Петруха, ладим лыжи, а по работы благословенные, за-ради Господа нашего Иисуса Христа да соловецких угодников… До ужны-то сколько еще страдать….Я тут хлёбова спроворил. Да выпей «ставки» и всю мороку выбрось из головы на ветер, дунь да плюнь и оградись крестом. К тебе лезут, а ты на него, вражину, крестом…»

Погрузили на чунки приваду – моржатины и сала тюленьего, промысловый снаряд, буйно – покров на случай погоды, метели, а хуже того, пурги и вьюги, будет чем укрыться, из покрова выстроить на ночевую балаган себе. Встали на лыжи, в руке деревянная лопатка с длинным ратовищем, разгребать из снега кулемки. За плечом на ремне «чунки-мезенки», санки на двух длинных полозьях. (Очень знакомые мне по детству; на них я волочил воду в ушате из-под угора от родника.) Без чунок в мезенском хозяйстве, на охоте и на рыбалке зимою, хоть на островах, хоть в тайболе, хоть в море на зверобойке – никуда. (На Мурмане санки-«керёжа», на одном полозе.)

На небе звезды моются, глядятся в морские заводи: Большая медведица, Полярная звезда указуют путь; искрится снег, внизу, под хребтами мерно дышит океан, заплескивает берег пологой волною с белой оторочкой; неожиданно взлетают белухи, гоняясь за мойвой и сайкой; шуршат ледники, осыпая в ущелья завальные снега; полная ржавая луна рассолодилась на полнеба над водами, как мезенская купчиха за самоваром кофия. Глаз скоро притерпелся, и стало все видно, и каждый звериный след вдруг выпятился наружу: где снегу помельче, намесили дикие олени, копытя из-под наста бедную еству, накрошили мха, всякой травички, ивовых веток, – и тут же наследили, жируя, куропти. Вдруг птичья стая снялась прямо из-под ног и сполошливо полетела, трепеща крылами, но скоро, отлетев на ближнее болото, рухнула в снег, затаилась не дыша. Навел шуму ошкуй, выберясь на берег и отряхаясь, почуял людей и заревел, Проня сдернул с плеча пищаль, но ждать медведя не стали, на лыжах-кундах, оббитых лосиными камусами, неторопливо повернули на кулемник.

Скоро нашли первую вешку, отрыли кулемку, в ней лежал придавленный камнем песец, за давностью времени уже склячился, заколел, закаменел. Заново наладили поставушку, положили привады – моржового сала. «С почином»! – крякнул Проня и, отыскав по Полярной звезде север, перекрестился на восток двуперстным знаменем соловецким праведникам. Проня никогда не забывал отблагодарить Зосиму и Савватия.

Так и потянулись по ухожью пять верст. Тут заподувало побережником – ветер прямо в лицо, звезды стало затягивать бухтармой. Повернули домой. Слава богу, успели до погоды при легкой поносухе, что била в ноги и скоро засыпала утренний след, и, только засунулись в зимовейку, слабая дверка захлябала от падеры в кожаных петлях: Затянул в дымнице свою жалобную песню ветер.