Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 49

Об этих превратностях Борис Викторович писал с чувством неизбывной печали.

Борис Шергин жил после мезенца Прони Шуваева через пятьдесят лет, но к нему и перешли былины помора-краснопевца, хранителя народного слова, знаменитого сказителя, которого так и не успели записать на «машину с трубою», пропустили мимо. Собиратель крестьянской поэзии А.Д. Григорьев приехал в Нижу через шесть лет после кончины Прони Шуваева, но все, кого петербуржец записывал на Кулое и на Канине, ссылались, что учились пропевать былины у Прони из Нижи. Так певец старины глубокой, уроженец Лампожни, житель Мезени стал легендарным сказителем груманланов. На смену Проне пришла с Пинеги кривобокая старушка-сиротея, прошачка с зобенькой по кусочки, знаменитая «былинщица» Марья Дмитриевна Кривополенова, портрет которой висел в убогой комнатушке Шергина. И пропевания Прони из Нижи через Марьюшку Кривополенову перекочевали в душу Шергина, восхищенную красотою и глубиною поморского слова. И Шергин стал пропевать по Москве старины, услышанные от пинежской бобылки…

Это чувство восторга Шергин посылал следующим поколениям:

«О, былина! Детям забава, юным утеха, старым отдых, работным покой!

И кто ноту знает, добро бы ему и о том порадеть, чтобы напиться песни от живых сказителя уст. Поючи, простирайтесь на тот архангельский язык.

Пой по старине: держи ясак постановной.

Забудь дневную печаль.

Поючи, держи в уме студень северного моря, архангельские текучие дожди и светлые туманы. Тогда станут былинные словеса поющим и послушающим не на час, не на неделю, на век человеческий» (Б.В. Шергин).

13

Поморы – промысловики и мореходцы. Для них не заказаны пути-дороги ни сушей, ни водою. Тяжела, на износ промысловая лямка, когда «грудной, рыба валом валит – промысел, что подход селедки, наваги, трески, зубатки иль палтосины, не знаешь, как и убраться, по колена в селедке бродишь; поспешать тут надо, иначе затухнет¸ пропадет рыба на берегу, вот и мечешься как угорелый, иль в бочки – сельдянки солить, иль в море лопатами срывать. И такое бывало на веку (и в советское время бывало: придет с моря траулер, а на берегу улов не принимают, забиты холодильники; ждут-пождут моряки с неделю, а после сотни тонн трески срывают с корабля в море).

Так и на зверином промысле на тюленьей лежке. На часы не смотрят, работа без сроку, артельная, без суеты, но споро, без прохладца, без перекура, каждый на своем месте: вперед не суйся, но и не отставай. Работают молча. Только ино кормщик прикажет: «У-ух, взяли, гляди-спусти». Вот и весь разговор, всем в артели все понятно. И никаких перекуров, Пока воду выжидают между прибылой и убылою, – вот тогда можно и «козью ножку» завернуть, иль набить трубку турецким табачком, и закусить, у кого чего найдется в походной кисе. Некоторые кормщики-староверы и на дух не переносят табашников и сами не курят, уверяют, что табак отпугивает рыбу от снастей. На зверобойке вообще нет перекура, там помор угорает от работы, пока льдина, на которой лежит юрово, не выкрошилась, не двинулась в океан, и тюлень не кинулся в бега. Тут особенно зевать, ловить ворон некогда, бей зверя дубиною, стреляй из мушкета, пока терпит, не отвалилась от усталости рука, а «масляк» еще не пропитался насквозь слизью и звериной кровью. Трудное это дело – зверобойка, и для души муторна.

Без «масляка» на вешний промысел и не ходи. Хотя и он порою не спасает… Вода и с верхов и с низов, со всех краев, морская, дожжинушка, да и с сетей льется. А морская вода соленая, крутая, разъедает руки, лицо, да и глаза тут береги; заливается в бахилы, в рукава, взашей. Не случайно в Поморье говорят: «Пола мокры, дак и брюхо сыто». (Эта присказка мне знакома с детских лет.) На морские промыслы не хаживал, но возле дома у реки шатался с малых лет, и на рыбалке порою так ухвостаешься, так увозишься в грязи, что сухой нитки на теле нет, хотя улова-то на копейку, пусть и крохотный он, незавидный, но со своих рук.

От промыслов редкий мужик не заболевал ломотой и сухотой: к старости руки тоскнут от холодной морской воды, а ноги пухнут. Редкой помор не мучился этой хворобой. («Масляк», покрытая олифой или тюленьим топленым жиром одежда, часто не спасала.)

«Трудное дело – наш промысел морской», – скажет любой помор. Но промыслом твердо руководить надобно. Не криком работа на море стоит, каждому свое дело и место дай. Артель дружной работой крепка. Бездельному в артели места нет. Жизнь в артели по одному закону-артельному.

Но мезенцы чаще ходили на зверобойку бурсою, все приготовляли сообща, лодки особые, карбасы-семерники на полозьях, чтобы волочить по льду промышленную снасть, обговаривали охотники меж собою, кому что взять. Юровщика выбирали сами из своей среды. Опытного зверобоя, который не промахнется в море. Бурса работает на льду, на залежках зверя. Тут за всем надо особо следить: за тюленем, чтобы не кинулся на убег, окружить, отвадить от чистой полыньи; за льдом, за ветром, за водами, ведь работа не на земле, а вдали от дома. Льды шевелятся, ждут, откуда подует ветер – отдорный, иль в зубы, иль обжимной, начнет торосить, когда с визгом, треском и грохотом трутся льдины ребрами, встают торчком, как медведи, лезут друга на друга в споре за бабу, грозятся загнать в морскую пучину такого крохотного человеченку. Картина не для слабонервных…

Со всех румбов задувают зимою студеные ветерочки, и сразу за всеми не уследишь, какой возьмет верх; север, иль полуночник, иль на шалоник завернет. А холод, на море, Господи помилуй, спасения нет от него, сквозь одежду пробивает каждую костку, вот и мечешься, как окаянный, мокрый от шеи до пят от морского рассола, одежда в сукровице, жире и звериной слизи… Пока бегаешь, ничего вроде не чуешь, как глухой и немой, такой азарт забирает, вот и жарко тебе… В себя никак не вернуться в таком заполошном угаре. И все мужики в подобном чувстве. Какие там перекуры, перетолки, чтобы прохлаждаться на льдине спустя рукава. Это после, дома с бабой, на перине будут тебе сердечные беседы, «пока детишка спит».

Но остуда придет, когда стаскаешь юрово к лодке; уже ввечеру возле карбаса начнет остывать промышленник, по хребтине пойдет озноб, а костерок едва пышкает (на зверобойке прижаливают дровец), как ни жмись к огоньку, и не дождаться, когда