Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков Страница 28

Лицейскую присягу, сочинённую Дельвигом, произносили и помнили все, Яковлев даже сочинил на неё музыку. Никому, кроме них, знать эту песню не дозволялось.

— И засим следующее, — помолчав, сказал Николай. — Если уж ты сам понимаешь, что вернуться сюда сможешь лишь в виде праха — что, как тебе известно, отнюдь не возбраняется, — не трать сил на поэзию элегическую, посвящённую тоске по родине. Ты так давно хотел отсюда уехать, что непростительною пошлостью было бы сожалеть. Благородный муж не сожалеет — он не переменяет решений и не раскаивается в поступках. Ничего нет глупее бесплодного сожаления. Дружески тебя прошу — не надо там всего вот этого — «верните мне мои морозы». Ты и теперь не любишь эти морозы, и в старости не будешь их хотеть тем более. Я прошу тебя сосредоточиться и приложить все свои способности к созданию положительного образа России, страны, в которую хотелось бы приехать. Благородный консерватизм; богатейшие недра; покорный, но воинственный народ; меланхолические песни; осетровая икра. Россия, несомненно, должна внушать страх, но такой страх, чтобы хотелось покориться, отдаться, одним словом, попроситься в гражданство…

— Тема соблазнительная, — сказал Пушкин, и в глазах его блеснул прежний, молодой огонёк. — Как лишить элегию тоски по молодости, по Царскому Селу? Я никогда не перестану стремиться в Царское Село…

— Где пил однажды по стакану, пока меня не развезло, — срифмовал вдруг государь.

— Недурно, — оценил Пушкин.

— Из твоих уст вдвойне приятно. Пиши, конечно, что хочешь, но хотя бы не печатай. Я не потому только, что это раскроет всю схему… но потому, Пушкин, что это тебя недостойно. Это пошлость, в конце концов.

— С этим соглашусь, — ответил Пушкин после паузы.

— Вот и славно. О подробностях тебе передадут, да возможно, что и встретимся ещё… В конце концов, русские вполне могут ещё раз вступить в Париж, если там забудутся. А за детей не беспокойся, я их буду выпускать, как подрастут. Только уж ты там того… не шали.

Он словно сам почувствовал, что это слишком игривое завершение серьёзного разговора, но подходящей цитаты не находилось; Пушкин лучше помнил себя — и произнёс напевно, с глубокой серьёзностью:

На долгую разлуку

Нас тайный рок, быть может, осудил.

— Но не вечную, — сказал государь со значением. — Вечного ничего не бывает.

И отпустил благословляющим жестом, каким, бывало, приказывал подавать кофе.

Прощание с Наташей вышло суше, чем он думал. Он рассчитывал, что она будет рыдать. Она рыдала, но не по нему.

— Вы совершенно, совершенно бесчеловечны, — говорила она по-французски, с парижским рокотом. — Вы подумали обо всех, кроме меня, и раньше всего о себе. Что будут обо мне говорить?

— Наташа, — сказал он мягко. — Не об этом надо беспокоиться. В конце концов, ты теряешь мужа. Я, можно сказать, вообще умер, а ты — что будут говорить. Ничего хорошего, конечно, не будут говорить, но ведь и ты дала к тому некоторый повод.

— Вы все, вся ваша отвратительная компания думали всегда только о себе. Вы брали меня замуж без любви. Вы воспользовались нашим положением, нашим разорением. Вы покидали меня при первой возможности. Вы превратили меня в манекен для деторождения и удовлетворения ваших желаний, — «Это она где-то прочла, — подумал он, — это не её слог». — Теперь вы делаете меня предметом бесконечных сплетен, меня все осудят, все возьмут вашу сторону…

— Об этом, — сказал он, — ты можешь совершенно не беспокоиться. Сторону старого сатира против юной красавицы не возьмёт никто. Ты выйдешь замуж и будешь счастлива, а про меня справедливо скажут, что жил как дурак и умер как дурак. Я сделал тут что мог, а для остального не создан. Меня будут любить только такие же остолопы, как я.

Смешно было, что он говорил по-русски, а она по-французски: словно русская литература защищалась от мнения Европы.

— Вы опозорите детей, дети для вас ничто! — разумеется, теперь в дело пошли дети, и то что-то поздно. Однако она так была озабочена собой, что и о детях вспомнила не сразу: он не поручился бы, что она помнит их имена и дни рождения. — Для вас любое ваше копеечное стихотворение, любой подписчик вашего журнала дороже, чем дети, любой персонаж вам известен лучше, потому что в их судьбах вы полный хозяин, а у детей всё-таки есть своя воля, что для вас совершенно нестерпимо…

Она могла, разумеется, изменить всё — и тогда, возможно, и он попросил бы об отсрочке и даже, весьма вероятно, получил бы её. В конце концов, можно уехать в деревню. Он давно замыслил побег, почти написал элегию — а раз написана элегия, стало быть, уж придётся ехать, он хорошо это знал за собой: сперва пишется, потом делается. Можно сидеть там тихо, писать Петра, благо выписки готовы; он никому, даже себе, не признался бы, что ему скучно писать Петра — того Петра, который теперь требуется, а не того, который рисовался ему. Если бы она просила, если бы настаивала — на что он не пошёл бы для неё? Ведь жалко. Ведь и детей жалко. Но она скорей укрепила его в намерении бежать, ибо снова, в который уже раз, не нашла единственного слова. Что стоило бы подмигнуть, как это всегда умела Татьяна, или хотя бы как Анна — он во всех искал Татьяну, но Анна была как будто ближе остальных к этому идеалу; не будь Россети так невыносимо болтлива и злоязыка и не передавай она Николаю всё, что говорилось у неё дома, — глядишь, и Россети бы нашла. Что стоило мигнуть, перейти на ты, мило раскинуться — попросту сказать сейчас: Пушкин, Пушкин, что ты делаешь? Право, я так мила, на кого ты меня оставляешь… — но этого-то она никогда не могла; она поздно родилась, она совсем не умела того, что женщины двадцатых годов усваивали с молоком матери. Она была женщина тридцатых, а он и не понял. Ему показалось — девочка, а она в семнадцать была старше, чем он в тридцать один.

Что ей стоило сказать — Пушкин, оставим всё это, иди сюда? Но если бы она могла так сказать, он бы с ней сейчас не прощался.

— Всё же, — попросил он, — три года постарайся не выходить замуж.

И уловил лёгкую дрожь разочарования, пробежавшую по её лицу. Впрочем, постыдное облегчение чувствовалось тоже.

2

Пушкин хотел бы войти в Париж не так. Он мечтал оказаться здесь победителем, а вступил в город странником, искателем приюта. Его Вергилием в первые три дня был Горчаков. Пушкин не знал, с чего начать. Горчаков предложил начать с Собора Парижской Богоматери. Всё казалось иллюстрацией.

— Париж весной, какое счастье! — рассыпался он. — Я-то в первый раз тут был осенью, тоже неплохо, но никакого сравнения. Это специально для тебя, чтобы вдохновить.

Весна была ранняя. Добирались долго и весьма кривыми путями — по множеству обстоятельств полагалось скрываться, и доставка заняла месяц. Пушкину открылся Париж мартовский, полный томления. Прелесть посмертного существования только начала ему открываться. Настроение