Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков Страница 27

— Положение твоё непереносимо, да и моё, в какое ты меня ставишь, двусмысленно, — он говорил и ярился всё более, слушая себя и негодуя; точно так же разговаривал с ним отец, но ещё один отец был в самом деле непереносим. — Подумай, ты всех восставил против себя. Жуковский говорит, что не может с тобою сладить, и просит уволить. Для литературы, ты сам говоришь, нужен мир душевный, а какой теперь мир душевный? Про тебя и свояченицу передают ужасные вещи. Жена ищет утешения в кавалергарде. Тебя никто не любит — можно ли поэту выдержать такое? Такое пристало царю, — добавил он, внезапно смягчаясь. — Я мог бы это выдержать, но не ты. И то меня, ты знаешь, любят не по заслугам.

Оба они помолчали, Пушкин протянул руки к огню. Всё зябнет, подумал Николай, вот уж подлинно арапская кровь… Ему надо не в Париж, а в Африку — вот где найдёт он новое вдохновение и, может быть, достойную его страсть. У кого это была девка-арапка? Николай был чужд предрассудков и всё же не понимал, как это можно с чёрной.

— С тобой здесь у нас случилось самое плохое, — сказал Николай. — Ты перерос свою нишу, как, знаешь, беременная перенашивает плод и не может разрешиться. Тебе надо перейти на другой этап, и сам ты это знаешь. Ты ищешь событий, жаждешь разрешения. Лучшее разрешение для тебя сейчас будет исчезнуть — не умереть, ибо ты только что созреваешь, а исчезнуть. В России, сам знаешь, это немыслимо, тебя знает всякая собака. Провинции ты не выдержишь: или с тоски вызовешь на дуэль первого встречного, или наложишь на себя руки. Я знаю, — поспешно добавил он, — что люди вроде тебя с собою не кончают, вам слишком дороги ваши головы, военный риск — другое дело, тут ты веришь в небесного покровителя. Но поверь мне, Пушкин, то, что с тобой делается сейчас, это чересчур даже и для небесного покровителя. Посмотри на себя, ты весь жёлтый.

— Я давно жёлтый, это смуглота, — уныло возразил Пушкин, внутренне соглашаясь.

— Я помню, какой ты был десять лет назад, — улыбнулся Николай, припоминая счастливые дни московской коронации. — Румяный, свежий, словно ссылка шла тебе на пользу. И впрямь, ты вёл там редкостно здоровую жизнь. Осень могла бы тебя утомить, конечно, ещё одна осень и ещё одна зима в глуши — это с ума сойти можно. Согласись, вовремя я тебя тогда выдернул.

— Всегда вас благодарю за это, Sire.

— Так вот. Доверяй мне и ныне. Тебе в самом деле незачем тут больше… Я даже признаю, что истинный поэт, особенно в России, не может не влиять на государственные дела. Но в силу географических или иных причин империя входит в тот период, когда сторонних влияний быть не может, когда решает один и отвечает один. У тебя всё было на редкость вовремя — теперь ты должен вовремя пойти вашим путём. Вас для этого собирали. Я не настаиваю, что весь выпуск перекочует в Париж, но ты как лучший ученик, добившийся наибольшего успеха, не должен засиживаться.

— Когда вы предполагаете? — спросил Пушкин новым, деловым тоном.

— Лучше всего в январе, но не наделай глупостей. Прежде всего обещай мне не драться.

— В этом даю слово, — сказал Пушкин важно.

— Смотри же, ты поэт и к слову должен относиться серьёзно.

— Я дворянин, — сказал Пушкин запальчиво.

— Но дворянин своему слову хозяин: хочет — дал, хочет — взял. А поэт совсем особенное дело. Поэт сказал — и слово встало на место. Январь тем удобен, что не будет слишком большой толпы, зима должна быть сурова, судя по обилию рябины, — Николай знал народные приметы и ошибался редко, словно и погода повиновалась его распоряжениям. — Повезёт тебя Горчаков, никому другому не могу тебя доверить, прости. У него к тому же дела в Вене, о которых, впрочем, распространяться не стану.

Пушкин кивнул.

— О деньгах не беспокойся, денег у нас много. Семье оставлю содержание, тебе буду высылать на первое время, пока не найдёшь литературного заработка. Я знаю, что у тебя там есть уже кое-какие связи, Сент-Бёв и всё вот это…

Осведомлённость монарха была поразительна. Пушкин никогда не смог бы держать в голове столько литературных дел плюс экономику. Впрочем, может быть, никакой экономики и не было, а одни только литературные дела? Существовало несколько отраслей, в которых он не разбирался — не потому, что не мог, а потому, что неинтересно. Вот и про математику, казалось ему, они договорились умничать, а ничего вещественного за этим не стояло.

— Я думаю обеспечить себя, государь, — сказал Пушкин скромно, — и даже думаю содержать семью, но, конечно, понадобится время для поиска издателя…

— Издателя мы тебе найдём, не сразу, но найдём, — туманно сказал государь. — Я, главное, вот насчёт чего тебя хотел предостеречь, — он посмотрел вдруг на Пушкина очень просто, по-лицейски, почти по-товарищески, хотя, разумеется, свысока. — Ты будешь, вероятно, скучать по Михайловскому. По Михайловскому не горюй, там будет музей. Разумеется, детки смогут там жить, когда захотят. Видеть деток ты сможешь, я намерен их выпускать, когда ты поспособствуешь Франции образумиться и приведёшь её в приличный вид. Ребячества твои миновали, афеем ты не был и в глупой своей юности, и я рассчитываю, что ты повлияешь на французские умы должны образом; по крайней мере, ты объяснишь им, что такое Россия и чего от нас ждать. Нам нужен там человек, который с твоим умом и темпераментом разъяснил бы пагубность так называемой демократии. Ты сам говорил, что лучше зависеть от одного дурака, чем от миллиона.

Ах эта Россети, с негодованием подумал Пушкин, ах это трепло.

— Я зла не держу, — заметил государь, — и совершенно с тобой согласен.

Он значительно помолчал.

— Я об одном хочу тебя просить — заметь, просить вполне дружески. Там я уж твоим цензором не буду, полагаюсь только на здравый смысл. И всё же одно правило Чёрной речки ты должен помнить паче всего: возврата нет. Возвращаться — самая дурная примета, какая только есть в России. Если ты вернёшься, ты вне закона, на тебя не распространяется ничья защита: если сможешь сам себя защитить, попробуй, но думаю, скандал выйдет страшный. Ты не только себя погубишь, но сломаешь всю систему. Не хочешь же ты, чтобы система, столь прочная и гуманная, ради которой был затеян весь Лицей, вся реформа… не хочешь же ты обречь русские таланты на гибель? Или ты не знаешь, что оставаться здесь для них и теперь почти смертельно, а будет вовсе самоубийственно? Прошу тебя, никаких авантюр, никаких попыток. Лично тебя я мог бы простить, и не такое тебе с рук сходило; но это будет посягательство на весь механизм. Для того ли тратилось столько сил, приносились жертвы, уходили деньги, в конце концов? Готов ли ты закрыть дорогу в рай только потому, что тебе показалось скучно в Царствии Небесном?

— Слово чести, государь, —