Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 18

На заводе работали вместе. У них цех первым попал под сокращение. Вот и попал с должности мастера в грузчики. И этому был рад до без ума. И сейчас столкнулись, долго вспоминали прошлую жизнь – почти сказочную, как казалось, а под конец разговора, когда знакомого позвали фуру разгружать, он втихаря вынес полный пакет с развесным чаем – гостинчик. И сказал, чтобы заглядывал почаще. Может, еще что-нибудь обломится. И заторопился, на ходу надевая рукавицы.

Да, раньше бы этот чай даже не стал заваривать, даже нюхать не стал, а сейчас идет за высший сорт. Вскипятит чайник. Нальет в кружку, щепотку заварки туда и не больше и сидит, смотрит, как чаинки опускаются на дно и вода начинает окрашиваться в светло-коричневый цвет. И запах, от которого раньше бы стошнило, а сейчас словно индийский со слоном заварил. Эх, жизня, горечь полынная, когда же ты повернешься ко мне светлой стороной?..

А в деревне мать любила чай со слоном. И опять чертыхнулся. Невольно вспоминается деревня, родители, а вместе с ними Ванька. Любые мысли приводят к нему. О чем бы ни подумал, смотришь, снова Ванька перед глазами… Мать где-то доставала чай со слоном. Нарвет листья смородины, вишни, немного мяты и чуточку заварки. И такой запах, аж голова кругом идет. Пьешь, и напиться не можешь. А Ванька смотрит на тебя и улыбается – радуется старшему брату и все норовит погладить по плечу, а у самого слюна по подбородку. Тьфу, ты! Геннадий чертыхнулся. Не захочешь, а начнешь ругаться, вспоминая братишку. Вроде понимал, что больной он, что нужно жалеть и помогать, но себя пересилить не получалось…

Он отхлебывал жиденький чай, посматривая в окно. Унылый осенний вид на заросшую выработку, покрытую островками и водной растительностью. Геннадий, наверное, правильно сделал, что отцу не рассказал о разводе с Валькой и что переехал в другой район. Батя не хотел, чтобы сын женился на ней. Махнул рукой. Тебе мучиться, сынок. Это твоя жизнь, а какой она будет – неизвестно, но хорошей – это вряд ли…

Правда твоя, батя. Как в воду смотрел. Ремнем нужно было лупцевать, на цепь сажать, да поздно было. Геннадий уже в то время жил своим умом. Вот и нажил головную боль. Почти полжизни прожил, можно сказать, на пятый десяток перевалило, а за душой ничего. Вот так щастье нашел – врагу не пожелаешь. Эх, жизня!..

Ну а послушал бы отца с матерью, и что? Ну, женился бы на какой-нибудь другой девке или деревенскую взял, как многие делали. И что тогда? Неужто жил бы лучше? Ага, как же! Еще неизвестно, какой бы эта жена оказалась. Может, еще хуже, чем Валька. Валька лаской взяла, когда гуляли. По киношкам бегали, по кафешкам. Проводит, а она с бабкой жила. Постоят в подъезде, пообнимаются. Она чмокнет его, выскользнет и убежит. Растравит, хоть на стену лезь. А потом к себе позвала. Бабка к подружкам уехала. И остался с ночевкой. А утром, как честный человек, он просто обязан был жениться на ней. Но уже тогда Валька заявила, что ни дня не будет жить с его родителями. Что нужна своя квартира, потому что она будет заниматься шитьем, а для этого нужно… и долго перечисляла, что требовалось. Все сделал для нее, а в итоге оказался у разбитого корыта. А что было бы, женись на другой. Может, еще хлеще попалась. Так бы в оборот взяла, что не пикнул бы, без штанов бы оставила. А на деревенской жениться и там жить, чтобы грязь месить и в навозе копаться? А тут еще Ванька под боком, который каждый день к ним приходил. Ему ничто не докажешь – дурачок. И неизвестно, как бы жена его приняла. Валька же сразу заявила, чтобы глаза ее не видели Ваньку. И другая бы тоже так сделала, а родители ему бы плешь проедали. И получается, что попал бы промеж двух огней. Да на хрена мне это нужно! И Геннадий с психу толкнул кружку с чаем…

Геннадий считал, что ничем не обязан братишке. Да, вроде понимает, что Ванька не виноват, что родился больным. Ведь у других тоже есть такие же дети и родители находят способ или выход, как с ними поступить, а его родичи наотрез отказывались, чтобы Ваньку отдать в интернат, когда им предлагали, а Геннадия вообще ремнем отлупил отец, когда он заикнулся об этом. Пока молодым был, обижался на родителей. А когда стал взрослым, эта обида переросла в неприязнь и равнодушие, что ли…

Геннадий ездил в деревню. Общался с матерью или с отцом, а Ваньку старался не замечать, что тот радуется его приезду и старается прислониться к нему или дотронуться, но Геннадий исподтишка отворачивался, словно его не видел. Не замечал его блуждающий взгляд, слюну на подбородке и постоянную словно приклеенную радостную улыбку, будто он радовался всему на свете, и своим обидчикам – тоже. Он сидел, куда-то постоянно смотрел поверх голов и улыбался, словно что-то видел за спинами людей, чего не мог заметить обычный человек. У Ваньки был свой мир, который для других был недоступен…

И снова Ванька перед глазами, когда ребятишки прибегали к ним и звали его на улицу. Не Генку звали, а убогого, хотя Ванька уже в то время был куда старше деревенских ребят. А они играли с ним и бегали по полю, гоняя мяч, а Ванька торопился за ними, пинал мяч и промахивался, а ему кричали: «Эх, мазила!». И он смеялся. Булькающе, захлебываясь, смеялся над этим, а вместе с ним хохотали ребятишки, и Ванька снова пытался пнуть мячик. А дома всякий раз прислушивался, когда за окном раздавались голоса детей. И тут же начинал улыбаться и что-то лопотал непонятное, тыкал пальцем в окно, по подбородку слюна, а в глазах была радость…

За окном рассвело. Бабье лето, а не видно. Небо в обложных облаках. Сеет и сеет морось. Редкий раз проглянет солнце, но тут же прячется. И опять застучало по стеклу. Погода плачет, что-то всплыло в голове. А кто сказал – не помнил. Правда, плачет. Струйки стекают по мутному нечищеному стеклу, словно слюна по Ванькиному подбородку. Тьфу ты, чертыхнулся Геннадий. Сразу настроение испортилось. Он зябко передернул плечами. Какое уж тут бабье лето, повсюду грязь непролазная и ночи чернее черного… Он невольно посмотрел в окно, вспоминая, как ночью добирался до дома. Нормальные люди по ночам не гуляют. Это время для всяких там жуликов и