Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков Страница 13

тот стремительно откатился в сторону, так же стремительно вскочил и встретил Бахтияра уже собранным и готовым к новой стремительной атаке. Василий скользнул глазами по ногами противника, сделав вид, что вновь собирается поразить того в икру или колено, тут Бахтияр и отвлекся – и это сгубило его. Удар пришел не по низу, а по верху – русский княжич изловчился и со всей силы ударил татарина по стальным бляхам, укрывавшим правое ухо бойца. Удар вышел таким сильным и ловким, что даже тупой меч сумел исковеркать бляхи, те впились в кольчужный капюшон, а тот впился в кожу. И через пару секунд струйка крови потекла по шее племянника хана. Лицо татарина исказилось от боли, он бросился на Василия, но окрики богатуров, наблюдавших за поединком, остановили Бахтияра, правда, не сразу – так он хотел поквитаться с юным княжичем.

Тяжело дыша и морщась от пронзительной боли, он стоял в середине площадки и тупо глядел на своего хана, которого несомненно подвел в его ожиданиях. Все Огланы, мурзы, нойоны и беки были разочарованы в своем разудалом бойце.

– Что ж! – воскликнул Тохтамыш. – Кровь пролита! Ты победил, княжич! Идем же ко мне…

Сняв шлем, Василий утер тыльной стороной вспотевшее лицо. Земфира смотрела на него с неприкрытым восхищением. Что и говорить, этот московит, родственник медведей, приятно удивил ее.

– Садись, – Тохтамыш указал рукой на пустое место напротив себя.

– Благодарю тебя, великий хан, – приложив руку к груди, поклонился Василий и сел на указанное место.

– Хорош ты был в бою! Из тебя вышел бы славный ордынец, князь Василий! – рассмеялся Тохтамыш.

– Как скажешь, великий хан. Тебе виднее.

– Уверен, пожив в Орде, ты будешь покорнее своего отца. Испей-ка со мной кумыса.

Полуголая наложница наполнила хану и Василию пиалы. Князь благодарно выпил.

– Хорош кумыс, великий хан!

– Из молока лучших кобылиц! – с той же насмешкой взглянул хан на юного русича. – Может, и в веру мою перейдешь? Что скажешь, княжич?

Василий должен был играть свою тонкую роль, и он играл ее превосходно.

– Тут подумать надо, великий хан. Да и без воли батюшки в таком вопросе никак не обойтись. – Он даже развел руками. – Вот если батюшка прикажет…

Тохтамыш кивнул на рабыню.

– Я тебе жен и наложниц дам – сто или двести. Сколько захочешь.

Василий даже нахмурился:

– А не многовато ли? – он словно засмущался. – У нас так не положено, великий хан. Батюшка, опять же, заругает: скажет, ну и раскатал ты губу, сынка! Высечет еще за многоженство-то. До крови высечет.

Тохтамыш засмеялся, вслед за ним засмеялись и все татарские вельможи. То, что у русичей была только одна жена и они носились с ней как с писаной торбой, от всей души веселило мусульман татар. По полу они готовы были кататься и надрываться от хохота от этих чужеземных христианских порядков.

– Хитрец ты, князь Василий! – насмеявшись, изрек Тохтамыш. – Многому в Орде научился! Изворачиваться в том числе. Ты мне нравишься, клянусь Всевышним.

– Всегда готов услужить тебе, великий хан, – низко поклонился княжич Василий.

– А теперь пригласите моих танцовщиц! – потребовал хан. – И пусть музыканты играют громче! А то кроме брани и гогота я уже ничего не слышу.

…Вот тогда Василий и увидел ее – ту танцовщицу в прозрачном газе. Она с такими же невольницами танцевала перед ханом и его окружением, среди которого оказался и Василий Дмитриевич. Гремели бубны, заунывно пели духовые. Хитрый Тохтамыш, все подмечавший, сразу увидел, как загорелись глаза юноши при виде именно этой танцовщицы, выступившей вперед. Все они были в газе, через который легко читались их стройные и подвижные тела. Прозрачные рубахи и открытые под газом лифы, едва обрамлявшие молодые груди, с украшениями и бахромой, шальвары, затянутые на лодыжках, браслеты на подвижных руках, голые животы, которые персидские поэты сравнивали с луной. Наложницы так извивались во время танца, что у мужчин сердца начинали биться в два раза чаще, словно впереди их ждала кровавая битва.

– Ну что, великий княжич, – отпивая из кубка вино, спросил Тохтамыш, – не забыл наш с тобой давний разговор? Тогда ты еще мал был, а теперь повзрослел. А говорил я, что наступит день и час, когда ты сам попросишь меня подарить тебе лучшую из моих наложниц. Помнишь?

– Помню, великий хан, – с трудом проглотив слюну, ответил Василий.

– Ты достойно выиграл поединок и можешь получить достойную награду. Хочешь получить ее?

Сердце четырнадцатилетнего Василия бешено колотилось: он уже понял, что разгадал его хан. Увидел его внезапно вспыхнувшую страсть. И стыдно ему стало за эту слабость, и сладкая нега разлилась от предвкушения чего-то прежде неизведанного, тайного, готового подчинить и остаться в нем навсегда. Только скажи: да, хочу! И тогда все это случится в ближайшие часы! Может быть, еще раньше…

– Вижу, вижу, пришло это время, – со знанием дела продолжал Тохтамыш. – Ты уже стал мужчиной, охотником, воином, а значит, пора тебе обзавестись и гаремом. Но сильно торопиться не стоит. Я пошутил на счет двухсот наложниц. – Он отрицательно и даже презрительно покачал головой: – Много женщин сразу могут чрезмерно расслабить молодого воина. И вино сделает свое дело. Так пропали сыновья моего врага Урус-хана, с юности привычные к беспутству, не знавшему никаких границ. Для начала стоит обойтись одной хорошей наложницей, и потом уже прибавлять к ней других. Немного змеиного яда может вылечить человека, много – убить его сразу, сразить наповал. Я увидел, кого ты приметил, и скажу: это хороший выбор. Ее ты и получишь сегодня.

Не знал Василий, что в те минуты хан неожиданно вспомнил, как сам когда-то бежал из родного государства, с Мангышлака на Каспии, в соседнее государство Амира Тимура. Бежал от гнева Урус-хана, своего родного дяди. Тот приказал убить отца Тохтамыша, палачи исполнили его волю, и тогда в отместку Тохтамыш зарезал сына Урус-хана, своего двоюродного брата. И тем самым подписал себе смертный приговор. За ним устроили охоту как на зверя. Тохтамыш помнил, как тепло его встретила родина грозного завоевателя Амира Тимура – Мавераннахр. Поначалу через вельмож – встретила как самого дорогого гостя, потомка Чингисхана. Как родного сына объяло его жаркое Междуречье. Тимур велел своим людям и богатства дать молодому Оглану, и дать ему землю, и большой гарем для мужских утех. Ничто так не подкупает нищего беглеца, как такие вот подарки. Вот так же для него, Тохтамыша, танцевали наложницы, захваченные в плен чагатаями в разных уголках Азии, в первую очередь в Могулистане и Хорезме. Другое дело, что ему, Тохтамышу, было безразлично все, кроме