Брак и семья в Средние века - Джозеф Гис Страница 88

его ущербность, сам по себе подразумевал наличие романтических побуждений. Если церковные суды не без оснований смотрели косо на брачные обеты, данные «под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, на кухне, в таверне и на королевской дороге», то обстоятельство, что их произносили в подобных местах, свидетельствует о спонтанности таких решений.

Стремление молодых людей самостоятельно выбирать брачного партнера вызывало трения, которые не прекратились с закатом Средневековья. В жалобе, направленной в городской совет Авиньона в 1546 году, утверждалось, что «молодые женщины Авиньона… вступают в брак без одобрения или согласия своих отцов, матерей и других родственников, что есть вещь возмутительно скандальная и разрушительная для общественного благополучия»8. Соотнесение родительского одобрения с согласием прочей родни примечательно. Первое всегда отчасти звучало как голос сверхсемьи, тогда как согласие главных действующих лиц было голосом вновь создаваемой супружеской пары. Грациан подчеркивал необходимость согласия жениха и невесты на брак, даже вопреки желанию родителей, что являлось радикальным разрывом с прошлым. Тайный брак как крайнее выражение идеи, что согласие основных участников процесса стоит превыше родительского, подвергся жесткой критике в протестантизме, поскольку такой союз мог быть удобной уловкой для соблазнителей. Постановление Ульриха Цвингли, изданное в Цюрихе в 1525 году, предусматривало наличие двух уважаемых свидетелей на законном бракосочетании9, а Тридентский собор Католической церкви в 1563 году отказался признавать утверждения Грациана и вообще покончил с тайными браками. Кроме того, он подкрепил общую тенденцию к публичности бракосочетания, а на деле – к заключению брака в церкви при участии священника, что положило конец сомнениям и спорам о том, состоялся он или нет. На смену неопределенности отношений сэра Джона Пастона и мистресс Хот, которые то ли были помолвлены, то ли женаты, теперь пришли свадебные церемонии, проводившиеся определенным образом в особый момент. Как говорил Филипп Арьес: «Без пяти одиннадцать человек еще не женат, а в пять минут двенадцатого уже женился»10. Тайный брак навсегда уступил место церковному обряду с участием священника, оглашению имен вступающих в брак, кольцам, клятвам при свидетелях и свадебным пирам.

Было ли это изменением к лучшему? Во многих отношениях оно действительно являлось таковым, однако Джеймс А. Брандейдж делает оговорку: «Непоколебимая жесткость тридентского закона о браке привела к бесконечным трагедиям. Возможно, это была слишком высокая цена за обретение иллюзорной определенности». Правило, согласно которому пара «либо состоит в браке, либо нет», не допускало «никакого юридически приемлемого промежуточного состояния»11. Таким образом, появление в конце XX века неформальных супружеских союзов в качестве прелюдии к браку или его замены исторически можно рассматривать как запоздалое решение проблемы, возникшей в результате Реформации и Контрреформации.

В XVI веке вследствие жесткой однозначности определения брака маятник качнулся в сторону усиления влияния родителей. Снижение значимости дохода, получаемого с земли, в долгосрочной перспективе привело к взрывному увеличению числа людей, свободно выбиравших для себя брачных партнеров. Хуан де Торквемада в своем воззвании 1457 года высказался велеречиво, как истинный пророк: «Брак… символизирует соединение Христа и Церкви, совершаемое через свободу любви. Следовательно, он не может быть заключен по принуждению»12.

Заключение брака вызывало затруднения в нижних слоях светского общества и в церковных судах. На высшем уровне проблемы, погружавшие в глубокие раздумья епископов и пап, создавало скорее его расторжение. Вольнолюбивых королей и аристократов из новых варварских государств угрозами и уговорами принуждали бросать своих «избыточных» жен и хотя бы отчасти скрывать любовниц, но при этом они цеплялись за старый обычай одностороннего развода, приводя в качестве обоснования, одобряемого общественным мнением, необходимость иметь наследников. Героические битвы, которые вели Гинкмар Реймсский, а также другие епископы и папы, помогали королевам и другим женщинам, с которыми мужья считали себя в праве развестись, однако оставили грядущим авторитетам для разрешения несколько новых запутанных вопросов. Короли и королевы хватались за церковный запрет на кровосмешение, чтобы добиться аннулирования браков (на языке Средних веков это было синонимом развода), несмотря на то что жили вместе много лет и производили на свет детей, как в случае с Людовиком VII и Элеонорой Аквитанской. Даже после того, как Четвертый Латеранский собор урезал эту возможность, отменив запрет на вступление в брак до седьмой степени родства, желающие получить развод (или разорвать помолвку, как сэр Джон Пастон) пользовались существовавшей в Ватикане коррупцией и способствовали ее процветанию, давая протестантам повод наносить по папству двойной удар, критикуя злоупотребления и выступая за узаконенное право на развод. Лютер и Кальвин, по-новому интерпретируя апостола Павла, находили измену жены достаточным основанием для развода, хотя прошло еще некоторое время, прежде чем измену мужа стали признавать таковым даже протестанты, которые в конце концов добавили к списку оправданий для расторжения брака оставление супруга и жестокость любого из них по отношению к другому.

Сформулированная в ситуации мужского доминирования, позиция средневековой Церкви в отношении развода скорее давала бо́льшую свободу, чем ограничивала ее. К тому же она никогда не была настолько негибкой, как порой изображают. На протяжении Средних веков церковные суды, светские правители или те и другие вместе разлучали супружеские пары на разных условиях. В нотариальных актах, составленных в Авиньоне, зафиксировано множество случаев разделения супругов по обоюдному согласию, что «служило заменой развода»13. Городской совет Гента постоянно имел дело с распадающимися браками и пытался по возможности примирить супругов: в 1377 году Кателине Гант было приказано воссоединиться с Яном Гантом, но Ян должен исправиться; если он «будет играть в азартные игры, или неумеренно пить, или заберет… из дома драгоценности, или испортит какую-нибудь собственность», он должен будет явиться в епископальный суд в Турне и за свой счет организовать «официальное разделение с супругой, о каковом прежде было достигнуто согласие»14.

Лютер ополчился и на ограничения браков по причине кровного родства, сохранявшиеся после Четвертого Латеранского собора, особенно на те, которые касались «духовных» родственников, так как некоторые церковники превратили выдачу таким лицам разрешений на супружество в доходное дело. «Берите в супруги кого хотите, будь то крестный отец или мать, крестник или крестница, дочь или сестра восприемника, – наставлял своих последователей Лютер, – и не обращайте внимания на эти искусственные, введенные ради денег препятствия»15. Оказалось, что легче критиковать существующие правила, чем сформулировать их по-новому. Сам Лютер считал, что глава 18-я из Книги Левит запрещает браки только с двенадцатью типами родственников, однако его последователь Андреас Озиандер полагал, что имеются в виду и некоторые другие, а закон Моисея и прочие соображения еще больше увеличивают круг запрещенных для заключения брака и сексуальных отношений лиц. Озиандера также беспокоили некоторые жители его