Брак и семья в Средние века - Джозеф Гис Страница 87

на основе недостаточного количества информации, было продемонстрировано. Распространенные в 1960-х и 1970-х годах гипотезы Филиппа Арьеса, Лоуренса Стоуна и Эдварда Шортера о том, что средневековые семьи вели эмоционально бедную жизнь, не выдержали поверки дальнейшими исследованиями. Свидетельств о чувствах супругов в браке или о родительских переживаниях не слишком много, особенно в ранние столетия Средневековья, которые вообще скудно отображены в документах. Однако было обнаружено достаточно свидетельств, подтверждающих, что внутрисемейная привязанность существовала у римлян, франков, англосаксов, английских крестьян XIII века, итальянских торговцев XV и прочих членов многочисленного сообщества людей Средневековья. По словам Дэвида Херлихи, «средневековая семья никогда не была лишена эмоций; о ней просто мало что известно»2. Недавние исследования устранили все противоречия в этом отношении.

Разумеется, условия, в которых существовала семья, были примитивными и зачастую суровыми. Экономическая функция, обеспечивавшая выживание семьи, как правило, брала верх над другими соображениями. Брачных партнеров выбирали для того, чтобы они помогали сохранять имение, крестьянское хозяйство или дело на протяжении как можно более долгого времени; дети являлись составляющими этого предприятия. В некоторых местах (поздний Рим, Фарфа IX века и Тоскана XV столетия – три известных нам региона) отец до последнего вздоха исполнял навязанную ему обществом роль авторитарного главы семьи. В других регионах его место в старости занимал преемник, способный осуществлять эту власть более энергично.

Детей в семье в процессе обучения ремеслу и в школе приучали уважать авторитет. Сильвия Трапп, говоря о лондонском подмастерье, пишет, что он должен был уразуметь, «какова его роль в качестве члена того общественного класса, которым правят и представителей которого нанимают на работу», для него чрезвычайно важно умение «сдерживаться перед подчиненными или начальниками», эта сдержанность давала ему «личное достоинство… подобающее его положению»3. То же относилось и к духовенству. Гвиберт Ножанский обратился за помощью к святому Ансельму, дабы научиться «управлять внутренним „я“» (хотя сам порицал методы, которые использовал для достижения той же цели его учитель). Аристократы и крестьяне сходным образом должны были прибегать к самодисциплине. Соответственно, порицалась чрезмерная снисходительность к детям. «Что может быть чудовищнее этого… полного послаблений воспитания?» – писал Маффео Веджо, критикуя матерей XV века с возмущением, отголоски которого звучали еще долгое время.

Обычаи наследования под внешним давлением были модифицированы или трансформированы таким образом, что отдельным членам семьи стали отдавать предпочтение перед остальными, часто из-за этого старшие сыновья богатели, а младшие нищали, одних дочерей выдавали замуж, а других обрекали на уход в монастырь. Однако на смертном одре в свой последний час бессчетное количество родителей вспоминали о своих детях. Ральф Снют взывал: «Пусть моя жена с нежной, преданной любовью и благоволением растит своих и моих детей, потому что она ответит передо мною и Господом»4. Старших детей приучали заботиться о младших; дедушек и бабушек, дядьев и теток навещали.

В семьях крестьян и ремесленников необходимость работать на полях и в мастерских вынуждала детей браться за дело в ранние годы и становилась причиной родительского небрежения, которое иногда вело к трагедиям. Тем не менее люди ощущали по отношению к детям ту же смесь нежности и умиления, как и в наши дни. К образам утирающего слезы Григория Турского, епископа Хью Линкольнского, играющего с младенцем у купели, соседей из книги Альберти, радующихся первым словам ребенка, можно добавить множество других. Еще один пример, который нельзя не привести, – это Козимо Медичи, прерывающий беседу с приехавшими к нему послами, потому что кроха-внук хочет, чтобы тот сделал ему свистульку. Взяв в руку нож, дедушка Козимо сказал гостям: «Господа, знакома ли вам любовь детей и внуков? Ему не нужно даже просить, чтобы я сыграл на ней, я и сам это сделаю!»5

То, что верно в отношении родительских чувств, верно и в отношении супружеских. Их наличие Грациан назвал обязательным для того, чтобы брак считался законным. Определение Грациана не осталось пылиться в церковной библиотеке.

Служебник XII века из Каора призывает священника «твердо спрашивать, какие отношения у пары и любят ли они друга… Если… любят [и никаких препятствий не найдено], пусть женятся»6. Представители Церкви часто критиковали тот упор, который делался на материальных соображениях. Острый на язык парижский проповедник Жак де Витри саркастически заметил: случается, в церковь ведут не обрученную невесту, а ее деньги или ее коров7. Брак считался привилегией, и за него полагалось платить даже тем, кто был свободен от меркета хозяину. Размер ассигнований, вносимых каждой из сторон, варьировался в зависимости от ситуации на брачном рынке. За женихом-германцем, который преподносил своей невесте Morgengabe наутро после заключения брака, столетия спустя последовал флорентиец, спешивший в Monte delle Doti, чтобы забрать ее приданое. Приданому еще предстояло пройти долгий исторический путь, его непреходящее значение подчеркивается тем, что оно часто служило действующей пружиной в механизме заговоров, как в пьесе Шекспира «Мера за меру». Однако значимый сдвиг произошел, когда брачные ассигнования стали передаваться от старшего поколения младшему. Если муж-германец времен Цезаря платил родителям невесты, средневековые родители с одной стороны или с обеих делали вклад в поддержку нового супружеского домохозяйства.

Однако среди всех этих приданых в виде земли и другого имущества, вдовьих долей, утренних подарков и отдарков расцветала любовь, кружились головы от романтических чувств и даже пылали страсти. Бернар Клерг из Монтайю «без ума влюбился» в Раймонду, свою будущую невесту. Фризская жена из «Эксетерского кодекса», с нетерпением ждавшая возвращения своего мужа-моряка, «сымает платье с него просоленное отстирать и несет ему новое», а он на суше «все, что любит, имеет». Хозяин Гина, биограф которого приписал ему (с восхищением) двадцать пять внебрачных детей, тем не менее имел такую привязанность к своей законной супруге, что после ее смерти в родах заболел, слег в постель и запер дверь на засов «до конца дней». «…Я жажду видеть вас, и в этом желании ослабевает дух мой», – писала госпожа Дуода в IX веке, подразумевая мужа и сына, а шестью столетиями позже Марджери Брюс Пастон вторила ей: «Сэр, я прошу вас, буде вы задержитесь в Лондоне, пошлите за мною, если вам будет угодно, потому как я считаю, что давно уже не лежала в ваших объятиях».

Экономические соображения меньше подавляли любовный пыл крестьянской молодежи, хотя для селян, если уж на то пошло, земля и движимое имущество значили больше, чем шелка и украшения для знати. То, что стоявшие перед дверями сельской церкви молодожены испытывали искреннюю привязанность друг к другу, показывают завещания, которые они составляли после прожитых вместе долгих лет. Тайный брак, несмотря на всю