Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 80

заместитель министра народного образования – с 1951 года Министерство информации и туризма (Ministerio de Información y Turismo, MIT) – соответственно. Этот механизм привел к постепенному формированию группы лиц соответствующего профиля, которые, особенно в случае провинциальных губернаторов, сменялись непрерывно один за другим в различных провинциях – Антонио Корреа Веглисон, Диего Салас Помбо, Франсиско Лабадие Отермин, Хосе Утрера Молина, Виктор Фрагосо дель Торо, Франсиско Саенс де Техада, Томас Ромохаро Санчес, Игнасио Гарсия Лопес. К тому же, по крайней мере до появления планов развития, назначенные лица не обязаны были иметь тесные связи с территориями, которыми они должны были управлять, что объясняет существование единой и централизованной логики, расположенной на более высоком иерархическом уровне, чем реалии периферии. Последнее положение было особенно применимо к назначению епископов, например в Стране Басков. Таким образом, режим не только пытался принизить влияние могущественной епархии Витории, оказывая давление на церковные власти, пока не добился создания в 1950 году епархий Бильбао и Сан-Себастьяна, но и в одной из самых религиозных общин страны стремился перекрыть их должностными лицами из других областей, среди которых арагонец Хосе Мария Буэно Монреаль, мадридец Касимиро Морсильо и каталонец Жауме Фон Андреу.

Причина в том, что одни провинции считались более податливыми в управлении, другие же воспринимались как более проблемные. Среди последних, продолжая тему нашего рассуждения, Барселона занимала видное место. Неудивительно, что конфликты, возникающие в столице Каталонии, всегда заканчивались эскалацией на национальном уровне и к тому же привлекали большое внимание за рубежом, как это было продемонстрировано в прошлом благодаря таким событиям, как Трагическая неделя (1909) или забастовка на предприятии La Canadiense (1919), популярное название компании Barcelona Traction Light & Power, которая снабжала электроэнергией весь мегаполис. Кстати, именно в конце сороковых при поддержке властей, которые не забывали о его решающей роли в подготовке государственного переворота, Жоан Марч стал основным кредитором вышеупомянутой Barcelona Traction. Этот маневр спровоцировал один из самых громких финансовых скандалов за всю историю диктатуры, поскольку иностранные акционеры обвинили его в злоупотреблении влиянием в корыстных целях, но в итоге он был оправдан спорным решением Международного суда в 1970 году[571].

Таким образом, в силу своей заслуженной репутации Rosa de foc, «Огненная роза», – прозвище, данное Барселоне во время Трагической недели в 1909 году, когда анархисты устраивали поджоги, особенно церквей и монастырей, – находилась под пристальным наблюдением центрального правительства. В этой связи неслучайно, что в 1951 году институциональные руководители, обосновавшиеся в Барселоне, предварительно бдели над оружием в провинции Сарагоса, что стало своего рода генеральной репетицией, успех которой открывал двери в Средиземноморье. Так обстояло дело с провинциальным губернатором, уже упомянутым Эдуардо Баэсой Алегрией, который жестко подавил акции городского терроризма CNT и попытки восстановления Объединенной социалистической партии Каталонии (Partit Socialista Unificat de Catalunya, PSUC), прежде чем переключить свое внимание на другую свою соотечественницу, знаменитую актрису и певицу из театра «Параллель» Кармен де Лири[572]. Из командования военным округом на Пласа-де-Арагон также происходил Хуан Баутиста Санчес Гонсалес, один из самых влиятельных генералов-монархистов, который быстро установил связи с аристократическими альфонсистскими и традиционалистскими слоями каталонского высшего общества. Более сложными оказались перипетии еще одного сарагосца – Грегорио Модрего, подписавшего Коллективную хартию 1937 года и реакционного епископа Барселоны с 1942 года; а также картахенца Луиса Мартинеса де Галинсоги, ответственного за ABC в Севилье во время войны и назначенного в 1939 году редактором La Vanguardia, переименованной с очевидной целью в La Vanguardia Española[573].

Однако в марте того же 1951 года нити этого полотна натянулись практически до предела. В скрытом недовольстве, накопившемся за долгие годы из-за дороговизны жизни, вспыхнула искра, когда в феврале было объявлено о повышении стоимости проездного на трамвай, конечная цена которого – семьдесят сентимо – практически вдвое превышала стоимость проезда в других крупных городах, включая столицу. Первоначальные призывы бойкотировать транспортное сообщение, ставшие очередным всплеском «моральной экономики толпы», уступили место целой серии протестов, которые продолжались до тех пор, пока не была объявлена всеобщая забастовка, запланированная на 12 марта. Столкнувшись с ее широким распространением как в городе, так и в промышленном поясе – Сабадель, Серданьола, Сан-Бой, Террасса, Бадалона, Манреса, – власти с изумлением обнаружили, что в приподнятой атмосфере, связанной с восстановлением ее протестной традиции, «масса овладела улицей»[574].

Замешательство и неудачные попытки справиться с кризисом со стороны франкистских лидеров были обусловлены несколькими факторами. Во-первых, был очевиден в основном мирный и спонтанный характер начальных этапов протеста, что затрудняло его подавление. Граждане ограничивались тем, что следовали указаниям листовок и флаеров: «Следуй пешком к своим обычным занятиям», что не противоречило напрямую священному принципу общественного порядка. Во-вторых, бросалась в глаза трансверсальность его участников, среди которых важную роль занимали женщины и студенты университетов; беспорядки сосредоточились в центрах снабжения, таких как рынок Сан-Антони, где социальное давление оказывалось столь же эффективным, сколь и сложным для отслеживания. Когда организации работодателей и единый профсоюз собрались отреагировать, в том числе приостановить «раздутую плату за проезд» на трамвае, было уже слишком поздно. К народному протесту присоединились новые группы, некоторые из которых были неожиданными, например часть барселонского фалангизма, недовольная Баэсой Алегрией, или члены Рабочего братства Католического действия (Hermandad Obrera de Acción Católica, HOAC), основанного несколькими годами ранее Гильермо Ровиросой. Все они пытались извлечь выгоду из мобилизации, но к тому времени забастовка развивалась уже сама по себе[575]. В-третьих, стала очевидна неэффективность классической антисубверсивной реакции, заключающейся в задержании обычных подозреваемых. Так, когда в апреле франкистская полиция захватила лидера PSUC Грегорио Лопеса Раймундо, сочтя его одним из главарей восстания, и подвергла пыткам в полицейском участке на Виа-Лайетана – еще одно важное место в картографии франкистского террора, – удалось установить только одно: в течение предыдущих месяцев он даже не появлялся в столице Каталонии.

Ярость народных классов застала врасплох не только власти, но и основные организации антифранкистской оппозиции, которые внезапно обнаружили, что старые лозунги войны больше не вызывают у населения такого интереса, как проблемы, связанные со стоимостью жизни. В этом смысле только анархистам или коммунистическим активистам низового уровня, которые личным усилием сумели зарекомендовать себя в качестве связующих звеньев на профсоюзных выборах 1950 года, в том числе на той же забастовке «барселонских трамваев», удалось повлиять на ход событий.

Все эти элементы способствовали ускоренному пересмотру тактики подпольной борьбы, которая до этого применялась КПИ. С 1948 года в ходе протестов разгорелись жаркие дебаты между теми, кто выступал за продолжение концентрации усилий на партизанской войне, и теми, кто, следуя указаниям из Москвы, выступал за возвращение к политике инфильтрации, применявшейся сразу после войны. В итоге протесты 1951 года склонили чашу весов в пользу так называемых тактических изменений. Отныне в поисках более